Жертва

– Догоняй, Катюха!
– взлохмаченный светловолосый мальчишка бежал по тропке, что тянулась через луг к лесу. Его босые ноги задорно перескакивали лужи, собравшиеся в ложбинках после летнего ливня. В некоторые он, не особо осторожничая, наступал, поднимая пятками тучи серебристых брызг, обдавая водой подвёрнутый край застиранных и залатанных домотканных штанов.

– Погоди, Колька, погоди!
– девочка лет девяти бежала за ним следом, то и дело поправляя рукой платок, норовящий соскользнуть с головы.

Ей досталось тащить большую корзину, и та сильно мешала, ударяя при каждом шаге по ногам. Колька это нарочно придумал, она нисколько в этом не сомневалась. Любил он мудровать над младшей сестрой, а потом потешаться. Эх, быть бы ей старшей - то-то братец поплясал бы!

Мальчик уже сильно убежал вперёд, и его спина, обтянутая старой шерстяной курткой, до того ветхой, что не уберегала уже ни от холода, ни от надоедливого гнуса, мелькала далеко среди высокой июльской травы и поросли молоденьких берёзок, жиденькой армией которых лес наступал на старое поле.

– Колька-а! Ну погоди же!
– обиженно крикнула Катя, и спина брата вдруг замерла, перестала покачиваться и подскакивать в такт его движениям. Он остановился, будто решил всё же пожалеть сестру.

Девочка тут же воспользовалась этим, зная, что великодушие братца весьма переменчиво и непродолжительно, и припустила во весь дух, стремясь побыстрее сократить расстояние.

– Ага! Попался!
– торжествующе выкрикнула она, наскакивая сзади на застывшего посреди тропы Кольку.

Тот не шелохнулся, точно наткнулся на невидимый забор или увидел что-то занятное.

– Ты чего, Колька? Чего там?

Катя привстала на цыпочки и осторожно выглянула из-за плеча брата. Громкий девичий визг, полный ужаса, разбил утреннюю тишину, вспугнул несколько пичуг из густой луговой травы. У тропинки, наполовину скрытый порослью молодых ёлочек, лежал человек. Бледная, синюшная рука была вытянута вперёд, словно перед смертью он пытался выползти на тропу. Рваные края шеи зияли кроваво-багровым, голова же отсутствовала вовсе.

*

Глазов встретил его неприветливо. Нахмурился свинцовыми тучами, а потом и вовсе разразился холодной слякотью, как девка на свадьбе. Подвода, которая забрала бы его с вокзала, запаздывала. К тому моменту, как чалая лошадка, грохоча, втащила телегу на привокзальную площадь, Николай уже успел изрядно промокнуть.

– Ты из Чабья-Луд будешь?
– спросил он возницу, худощавого рыжеволосого мужичка с пронзительными, как угли чёрными глазами.

– Я, - хрипловато ответил тот, натягивая вожжи.

– Товарищ Колычев, Николай Иваныч, - представился Николай, протягивая руку.

– Гондырев Кузьма, - мужичок осторожно ответил на рукопожатие.
– Садитесь. Путь неблизкий. Я вам там кумышки прихватил для сугрева.

– Спасибо, воздержусь.

– Н-но! Пшла, родимая!
– Кузьма тронул вожжи, и лошадка, быстро цокая по брусчатке, потащила телегу прочь.

За городом погода смилостивилась, перестала сыпать холодной моросью, приоткрыв в разрыве туч небесную лазурь. Вокруг повеселело, и на душе у Николая стало не так погано.

– А что, товарищ Гондырев, - решил он прервать затянувшееся молчание, - скажите, как у вас в деревне к товарищу Кизякову относились? И точно ли это его труп был найден?

Кузьма кашлянул, приосанился для разговора с народным комиссаром.

– Точно его, вернее некуда, - ответил сразу на второй вопрос.
– По одёже мы его опознали.

– А вдруг кто другой одежду надел? Головы-то так и не нашли, верно?

– Верно, не нашли. Но Клавдия, вдова Агаева, его вернее всего опознала. По особой примете. Он к ней, бывало, захаживал. Она-то точно не ошиблась. И без головы узнала…

Колычев досадливо поморщился, услышав о непотребном поведении члена волисполкома, но вслух ничего говорить не стал. Был бы товарищ Кизяков жив, они бы потолковали, а с мёртвого и спрос невелик. Но Клавдию Николай сразу взял на заметку: вот с ней потолковать обязательно надо.

– А ссоры у него ни с кем не было?
– продолжил он расспросы.

– Нет, не было, - ответил Гондырев, слегка замявшись.

«Значит, были, - решил комиссар.
– Оно и не удивительно. Где баба - там свара. Ничего, разберемся».

Чалая лошадка резво несла телегу по ухабистой дороге, мимо проплывали луга, перелески, промелькнула вдалеке на пригорке деревенька и скрылась за густым бором, который сменил светлый смешанный лес, а потом и вовсе берёзовая роща. Кузьма затянул себе под нос заунывную песню на вотяцком, вгоняя в дремотное состояние. Голова Николая, утомлённого долгой дорогой, сделалась тяжёлой, норовила упасть на грудь. Тело стало неповоротливым, как набитый мякиной тюфяк. Чтобы не свалиться с телеги, Колычев откинулся на спину, глядя в расчищающееся от дождевых туч небо. В нём носились легкокрылые ласточки в погоне за гнусом, где-то в неразличимой вышине звенел жаворонок. Звуки постепенно отдалились, небо поблекло, затянутое пеленой дрёмы. Телега покачивалась, как огромная зыбка, погружая всё более и более в мягкую вязкую тьму. Она закручивалась бурунами, влекла в бездонные омуты. Покачивание стало настойчивым и как будто тревожным. Колычев вздрогнул, выныривая из тёмных глубин сна, приподнялся на локте, уставился на Кузьму, сгорбившегося над вожжами. Тот, подавшись вперёд, покрикивал на лошадь, несущуюся уже почти галопом.

– Ты б полегче, - сказал комиссар в спину вознице.
– Чай не дрова везёшь.

Кузьма чуть повернул голову на голос и снова уставился на резво подскакивающий лошадиный круп.

– Держитесь, товарищ комиссар, - сказал он.
– Сейчас рощу проедем, и я вожжи поослаблю маленько.

– А сейчас-то к чему спешка?
– Колычев невольно оглянулся по сторонам, на проносящиеся мимо берёзки.

– Место неспокойное, - ответил Гондырев коротко.

Среди белых стволов промелькнуло что-то серое, метнулось от одного ствола к другому и исчезло в поросли молодых деревьев. Волк что ли? Колычев зябко поёжился, припомнив вдруг собственное детство, и как под волчий вой возле деревни бабка его стращала россказнями про то, как в голодные годы звери накидывались на людей и рвали нещадно. С той поры в его душе, где-то на самом дне, гнездился страх перед серыми.

– Много их у вас?
– спросил он у Кузьмы.

– Кого?
– полуобернувшись спросил тот.

– Волков.

– Да случаются…

Плотные ряды берёзок поредели, роща стала почти прозрачной - не скрыться. Серый преследователь пропал, не рискуя выйти на вид, показать себя. Потом деревья уступили место высокой луговой траве. Лошадь, будто успокоившись, пошла тише.

– Ну, вот, и приехали почти, товарищ комиссар, - сказал Кузьма, указывая рукой вперёд, на виднеющуюся вдали деревеньку.