Чтение онлайн

Но одно дело — цирк, а другое — трос, раскачивающийся над ревущей рекой, и ночь, и ветер…

Ветер налетел, когда Жень-чу уже достиг середины реки. Зашумели, застонали прибрежные деревья, и Жень-чу на тросе не стало, только зонтик взлетел вверх и унёсся во тьму.

— Смотрите, смотрите!.. — закричал доктор; он был самый молодой из нас троих и самый зоркий.

Мы напрягли зрение. Жень-чу висел под тросом. Перебирая руками и ногами, он продолжал карабкаться вперёд, и я невольно поёжился, вспомнив концы проволочек, торчащих из троса, ободранного скобами парома.

Не помню, сколько прошло бесконечно томительных минут, пока мы наконец услышали скрип.

Потом стало видно, как Жень-чу и Хоп Син остервенело крутят лебёдку.

Когда я въезжал на паром, мне бросились в глаза тёмные полосы на блестящей ручке лебёдки…

Через месяц Майка вернулась в партию. Меня там она уже не застала: работы сворачивались, и мне было приказано ехать в другое место. Жень-чу остался в группе Тараса Даниловича.

Прошло три года.

Однажды в конторку Ленинградского автобусного парка зашёл хорошо одетый молодой человек.

— Простите, вы будете механик Степан Васильевич?

Я мельком взглянул на него, кивнул и продолжал выписывать наряды слесарям, обступившим мой столик.

Тогда молодой человек снял фетровую шляпу, тряхнул прямыми чёрными волосами и заглянул мне в глаза:

— Товарыш Степана…

Я бросил перо и вскочил, едва не опрокинув стол.

Мы обнялись, и потом я долго сжимал его ладони, покрытые старыми глубокими шрамами.

— Женьчук! Женька! Откуда ты свалился?

— Я учусь в Горьковском автодорожном техникуме. А сюда приехал на каникулы — вас увидеть, Степан Васильевич, Ленинград увидеть…

Я смотрел на возмужавшего Жень-чу, слушал его правильную русскую речь, а потом мой взгляд упал на привинченный к карману его френча потемневший от реактивов комсомольский значок, и вдруг у меня сделалось жарко в горле.

Жень-чу, сдаётся мне, тоже порядком растрогался: уж очень блестели его чёрные глаза.

Но этот чертёнок всегда умел отколоть неожиданный номер, он вытащил из моего жилетного кармана часы, и на глазах у всех выкинул их в раскрытое окно вместе с цепочкой. А потом, к полному удовольствию восхищённых слесарей, нашёл эти часы в лакированной сумочке нормировщицы Кати.

Ребята окружили нас и потребовали, чтобы я рассказал о своём знакомстве с Жень-чу.

И вот я это сделал.

Мой дом — на одном конце деревни, а колхозный гараж— на другом, на самой опушке леса. Там же и погреб, в котором хранится горючее. Все машины ночуют на воле за плетнём, а Санькину трёхтонку затолкали в сарай, потому что на ней уже четыре дня не работают.

Ещё молчали птицы и солнце не показывалось из-за леса, а я уже прибежал к гаражу. У плетня стояли вымытые, с укрытыми брезентом кабинами полуторка и «ЗИЛ-150», но сегодня мне было не до них; да и чего пялить глаза на чужие машины, когда теперь наконец-то у меня будет своя! Я поскорее отодвинул засов и раскрыл ворота сарая.

Подошёл сторож Терентий:

— Ишь ты, прилетел ни свет ни заря! Располагаешь сразу и поехать на этом гробу?

Мне стало обидно:

— Это не гроб, а машина, Терентий Фёдорович!

— Много ты понимаешь! Думаешь, походил три месяца на курсы, так уже и шофёром стал!

Сторож достал из кармана ватных штанов кисет и уселся на опрокинутую пустую бочку.

Я смотрел на трёхтонку. Она стояла, накренившись на одну сторону, переднее колесо было спущено, фары, радиатор и стёкла кабины густо забрызганы грязью.

Пришли шофёры.

Яшка Бабкин завёл свою полуторку и сразу уехал. Костя Мельников постоял, посмотрел, как я отвинчиваю запасное колесо, и спросил:

— Ты что надумал, Витька? Учти, ехать на ней нельзя. Мотор окончательно запорешь. Надо перетяжку делать.

— Вот ты бы и сделал, — вмешался Терентий Фёдорович. — Стишки про звёзды да про любовь сочинять умеешь, а товарищу подсобить ума не хватает.

Костя ничего не ответил и пошёл к своему «ЗИЛу». Через минуту гудок его машины прозвучал уже на асфальтовом шоссе у военного городка.

Взошло солнце. Яркий свет, пробившись сквозь щели сарая, узкими полосами лёг на трёхтонку; грязь и корявая, выцветшая краска стали ещё заметнее. Я открыл инструментальный ящик и вынул домкрат.

С дороги донеслось пение. Запевала Настя Грекова, ей вторили другие девушки.

Вся бригада остановилась у плетня. Я работал, повернувшись спиной к девушкам, и едва успел подумать, что среди них и Люба Шкваркина, как услыхал её голос:

— Механик, тю! Мы думали, ты нас в поле отвезёшь, а у тебя только три колеса здоровых!

— Зубы скалить все горазды, а помочь — нет вас! — заступился Терентий Фёдорович.

— И правда, — заметила Настя. — А ну, девушки, давайте вымоем Витькину машину, посмотрите, какая она!

Заскрипел ворот колодца, зашлёпали босые ноги, и, пока я возился с колесом, девушки вымыли трёхтонку. А потом они вышли за плетень и зашагали по дороге в поле.

Терентий Фёдорович сощурился на солнце и ушёл под сосны в холодок. Я остался один.

Теперь, когда было поставлено колесо, машина приняла совсем другой вид. Чистые стёкла кабины и фар блестели на солнце. И мне показалось ещё обидней, что на ней нельзя поехать.

Всё же я завёл мотор. Он затарахтел, как ночной сторож колотушкой. Я вспомнил Костино предупреждение и поскорее выключил зажигание. Потом сел на бочку и задумался; от утреннего бодрого настроения не осталось и следа.

Разобрать мотор — ещё куда ни шло, а как его ремонтировать?

— Неважно работает твой автомобиль, молодой человек.

Я поднял голову. У плетня стоял мужчина в соломенной шляпе и смотрел на меня. Глаза у него были серые, серьёзные.