Женька - раз, Женька - два...
Шрифт:
— Но ты же смог, — не удержалась Людмила Петровна.
— А она — нет! — он с вызовом взглянул на жену. — И сына назвала в честь отца!
— Боже, как трогательно, — Людмила Петровна была уязвлена. — Почему же ты не назвал свою дочь в её честь?
— Я бы назвал… Но ей нравилось только это имя.
— Вот как…
— Да. Поэтому и наша Женька — Женька.
Людмила Петровна была оглушена услышанным. Подумать только! Её дочка, её девочка названа по желанию чужой женщины!
— Ты любишь её… — не то, утверждая, не то, спрашивая, прошептала она.
— Глупости! — Евгений Иванович резко поднялся.
— Но мы оказались здесь, в городе твоей юности…
— Случайность. Мне предложили, — я согласился, — он мерил комнату летящими шагами: пять — до стены и пять — обратно. Ему всегда было тесно здесь, и Людмила Петровна часто шутила: «Тебе Георгиевский зал нужен!»
Евгений Иванович остановился возле темного ночного окна. И вдруг что-то новое почудилось ей в знакомой позе мужа, в характерном — подбородком в грудь — наклоне головы, в том, как руки обнимали плечи… Она уже видела это совсем недавно, только все легче, тоньше — наброском на голубом… Мальчик на Утесе!
«Боже мой! Неужели, правда?! Только не разреветься! Только не разреветься!» — Людмила Петровна торопливо встала.
— Пойду приготовлю ужин, — сказала она.
Руки машинально резали хлеб, крошили помидоры, заваривали чай… Ей не надо было смотреть, где стоят чашки — её, Женькина, его. Руки привычно открыли шкаф, достали их, закрыли дверцы. Все было понятно, до ужаса знакомо, автоматически. Сейчас она скажет: «Иди есть», а он ответит: «Сейчас» и придет минут через десять, когда она позовет еще раз… Она всегда думала, что знает о нем все, знает, что он думает или скажет, что его занимает и волнует. А вот, оказывается, не все! Не все… Людмила Петровна стиснула чашку — треск! — и ладоням стало больно от черепков.
— Разбила твою любимую! — это был неверный, качающийся мостик через непонимание, раздражение и недоверие на «ту» сторону.
Евгений Иванович пришел, властно разжал руки, отобрал черепки.
— Прости меня…
— Жалко, — отводя заблестевшие глаза, произнесла Людмила Петровна.
— Ничего… Может, это — к счастью.
Они говорили долго и трудно, всю ночь, до самого рассвета. Говорили о себе, о Лиле и, конечно, о Женьке-раз, и, прежде всего — о нем.
Впервые за много лет им было тяжело друг с другом. И когда наступило утро, они все еще ничего не решили, и можно было начинать разговор сначала…
Высвеченный розовым солнцем город, лежащий сейчас за окном, ничем не напоминал ночной черный, тревожный мир. Предметы приобрели реальность, звуки — адреса: шаркает по асфальту метла, тихо шелестят поливальные машины, гулко хлопают двери подъездов…
Ясное и светлое утро. Но впервые осталось на душе беспокойство, впервые оно не исчезло вместе с темнотой.
— У меня рейс. Пора, — Евгений Иванович отошел от окна.
Людмила Петровна тоже начала собираться. Она всегда провожала мужа. Как-то так повелось у них с самого начала.
— Не надо, — остановил её Евгений Иванович. — Не провожай меня, — и вышел один.
И это тоже было впервые за много лет.
4.
— Что же у тебя не получается? — Евгений Иванович внимательно рассматривал планер. — Толково сделано! — похвалил он. — Сам?
— Ага! — порозовел от удовольствия Женька. — Заносит его влево, а почему, не понимаю.
— И должно заносить. Крыло перекосило, видишь?
Женька вдруг увидел перекос. Как он раньше этого не замечал, ведь сколько раз выверял!
— Что же теперь делать? — огорчился мальчик. — Лагерные соревнования скоро…
— Исправим! — рука Евгения Ивановича потянулись к Женькиным волосам, но вернулась с полдороги. — Первым придет. Обязательно!
Крыло пришлось делать заново. Они расположились в зеленой, увитой вьюнком беседке и принялись за дело. С одинаковым увлечением они строгали планки, сверлили дырки маленьким коловоротом, приклеивали бумагу на решетчатый скелет крыла.
— Нравится? — спросил Евгений Иванович.
Женька доверчиво улыбнулся:
— Мама говорит, что это у меня наследственное.
— Вырастешь, пойдешь в авиацию?
— Нет, — Женька вздохнул. — Летчикам зрение надо мировое иметь. А у меня — «минус три».
— Авиация ведь не только — летчики.
— Я знаю. Я конструктором решил попробовать, — раздумчиво сказал Женька. — Вот только фамилия у меня не подходящая — «Сергеев», — темные бровки озабоченно потянулись друг к другу.
— Это почему же?
— Ну, не назовешь ведь машину «СЕР-1»!
— А если использовать имя?.. Например, «ЖЕС-12», чем плохо?
Женька засмеялся: здорово! Почти, как «МИГ» или «АН»! Озабоченность, огорчение, еще минуту назад бывшие на его лице, сменились неожиданной улыбкой. Она стремительно поселилась на губах, щеках, в глазах. Повеселели даже веснушки. Обычно едва заметные, они вылезли на кончик носа.
Евгений Иванович жадно смотрел на мальчика, вспоминал, искал и находил в нем знакомые, когда-то такие родные, а теперь забытые черты…
— Сколько можно возиться! — в беседку влетела Женька-два. — Мы уже в лес сходили, черники наелись — во! — она приставила руку к подбородку. — Нет, во! — и ладошкой прошлась над макушкой. — Смотрите, какой язык!
— И когда ты научишься разговаривать по-человечески? — притворно строго спросил Евгений Иванович. — Сто слов в минуту! Быть тебе радиокомментатором! — он шутливо дернул дочь за косичку.
Она радостно хмыкнула и прильнула к отцу. Женьке-раз почему-то стало неловко. Он отвернулся и начал поспешно собирать со стола конструктор.
— Ты куда? — поймал его за плечо Евгений Иванович, когда Женька с планером хотел выйти из беседки. — Иди сюда, знаменитый Ж. Сергеев! — и он свободной рукой обнял мальчика.