Жажда
Шрифт:
Я врал. В перевязочной зеркало было. Для сестер. В военном госпитале, где лежат одни пацаны, девчонкам надо за этим делом следить. «Лореаль. Париж. Ведь я этого достойна». Кто его знает, где встретишь свою судьбу. Хотя что с нас там было взять? Из троих с натяжкой один нормальный пацан получался.
Но я омоновцу про зеркало не говорил. Во-первых, я сам не решался к нему подходить, а во-вторых, он никогда бы и так не узнал правды. Сколько ему еще оставалось вот так висеть?
«Зато у тебя там внизу все в порядке, – говорил он. – Работает аппарат».
И я говорил, что да, все нормально.
«А я не знаю теперь, что жене, на фиг, сказать. Уйдет, наверное. Ты как думаешь, главврач мне наврал?»
«Не знаю, – говорил я. – Вообще-то он мужик нормальный».
Но самым страшным в госпитале были сны. Потому что первое время, после того как очнулся, я не помнил, что с нами произошло. Как отрезало. Забыл даже, как в бэтээр садились. Лежал в бинтах, стонал и ничего не помнил. Больно было, поэтому просто ждал медсестру. А у нее прохладные руки. Чувствовалось даже через бинты. Сначала не знал, как это у них называется, но потом услышал. Кто-то говорил – «промедол». И еще говорили: "Зачем ты ему набираешь так много? У тебя целых две палаты еще. Потом – ее прохладные руки, укол в предплечье – прямо сквозь корку, которая немного хрустит, – и темнота начинает качаться. Вальсирует и отступает все время назад. И ее голос. «Ты знаешь, как ему больно? Пусть немного поспит. – Голос раскачивается с темнотой, превращается в белую ленту и тает. – Знаешь, каким его сюда привезли?»
Поэтому я все время ждал, когда она придет. Принесет свой тающий голос. «Сейчас, сейчас, не торопись. Ну что ты? Потерпи немножко».
Потом я начал видеть сны и стал бояться ее приходов. Потому что я стал вспоминать. Я все увидел во сне.
– Блин, он живой! Он живой! – кричал Генка. – Тащи его оттуда! Он там сгорит!
– Снайперов вокруг фигова туча! – голос Сереги. – Я не смогу туда снова залезть.
– Ползи! Ты видишь, у меня нога перебита?! Ползи! Я не смогу его достать! Пашка! Ты слышишь меня? Пашка?! Вон там в окне снайпер. Долбани его, когда Серега к бэтээру опять побежит. А я вон тех зафигачу. Дай мне еще рожок! Где этот долбаный капитан?! Давай, Серега! Приготовился? Раз, два, три! Понеслася!
Беспорядочная стрельба из нескольких автоматов. Потом гулкий удар.
– Фиг вам, суки! – кричит Генка. – Долбани его, Пашка, гранатой еще раз!
Серега запрыгивает ко мне в бэтээр, прикрываясь от пламени руками. Пули как дождь. Щелкают по броне.
– Костя! Костя! – кричит он. – Ты живой? Ты меня слышишь?
Я открываю рот. У Сереги в лице ужас. Он прямо ладонями гасит на мне огонь. Я хочу закрыть глаза, но век уже нет. Они сгорели.
– Сейчас мы тебя вытащим! Капитан уже за нашими побежал. А прапорщика Демидова убили. И плейер его осколком совсем разнесло. Господи, как же это? Ты же совсем обгорел! А я думал – ты мертвый! Костя, прости меня! Костя! Я думал – ты мертвый!
– Серега! – голос Генки. – Где ты, блин, там?! Тащи его оттуда скорее! Надо уходить! Мы долго здесь не продержимся! У меня скоро патронам – конец!
Снова шквал автоматной стрельбы. Потом гулко гранатомет.
– Пашка! Приготовился? Раз, два, три! Давай, Серега! Пошел!
Серега склоняется надо мной, и от боли я просыпаюсь.
Вот так я вспомнил. Во сне.
Поэтому теперь я боялся спать. Мне было страшно, когда она приходила со своим уколом.
«Ну, что ты? Чего ты волнуешься? Сейчас укольчик поставлю – и сразу уснешь. Измучился совсем. Ничего, еще две минуты – и не будет больно. Потерпи, сейчас все пройдет».
«Ну что? Животик болит? – сказал врач, склоняясь ко мне. – Ничего страшного. Аппендицит – это ерунда. Сейчас усыпим тебя, а когда проснешься – все уже будет в порядке. Видишь, вон там, в конце коридора, свет? Иди туда. Это операционная».
Они с отцом остались в той комнате, где меня раздели, а я пошел в темноту. Пол был холодный.
«Ты не стой там босиком! – крикнул мне в спину врач. – Забирайся на стол и лежи. Я сейчас приду».
На мне только длинная, почти до пола, рубаха. В правом боку разрез. Круглый, как яблоко, но намного больше. Как будто кто-то арбузом рубаху порвал. Не очень большим. Трогаю живот через эту дырку и продолжаю идти. Кругом темно, только впереди светится открытая дверь. Там никого. Я иду – один шаг, другой. Быстрее идти трудно. Больно там, где на рубахе разрез. И ноги мерзнут. Темнота.
А в комнате никого. Светло, но все равно холодно. Потому что осень, и мама без конца говорит, что от домоуправления тепла, видимо, не дождемся – хоть в суд на них подавай, идиоты несчастные, им только водку жрать и по телефону матом ругаться. Оденься, Костя, теплей. А то простынешь, и придется пропускать школу. Где твой свитер?
Где? Где? Под диваном – вот где. Один раз надел – во дворе пацаны стали дразнить «подсолнухом». Желтые птички, розовые цветы.
А теперь бы – нормально. Натянул бы его прямо на эту рубаху с дыркой и свернулся калачиком где-нибудь. Потому что больно. И немного тошнит. Но свернуться негде. Посреди комнаты только какая-то гладильная доска. У мамы почти такая же. Но без ремешков. И лампы у нее такой нет. Огромная – больше таза. А внутри еще четыре горят. Настоящий прожектор. Чтобы гладить, такая нам не нужна. Я всегда помогаю ей гладить.
«А ты чего на полу? – Из коридора доносится голос доктора. – Ну-ка вставай! Я же тебе сказал, забирайся на стол. Ты почему на пол улегся?»
«Там узко. Я упаду».
« Забирайся! Хватит болтать. Помогите ему. Он так никогда не встанет».
Я поворачиваю голову и вижу – ко мне идут ноги в женских туфлях. А врач где-то за спиной продолжает говорить. Мужской голос: «Надо же, решил лежачую забастовку здесь нам устроить. Поднимайте его на стол».
У нее руки тоже холодные, но мне уже почти все равно.
«А ну-ка приподнимись чуть-чуть».
«Мне больно».
«Я знаю. Сейчас в маску подышишь – и всё пройдет».
«В какую маску?»
«А вот поднимись – я тебе покажу».
Стол очень узкий. Она смотрит на меня темной половиной лица и пристегивает мои руки.
«Ну что, теперь будешь плакать? – Голос из-под повязки у нее стал другой. – Ты же у нас будущий солдат. Солдаты не плачут. Ты любишь кино про войну смотреть?.. Что? Говори громче. Чего ты шепчешь?»
Я повторяю: «Люблю».
«Ну вот. А солдатам, знаешь, как иногда бывает больно? И они не плачут. Они должны терпеть. Ты будешь терпеть, когда пойдешь на войну?»
Я киваю головой, но слезы вытереть не удается. Она пристегнула уже обе руки.
«Молодец. Сейчас я тебе вот тут кое-чем помажу – будет немного холодно, но ты потерпи. Ладно?»
Я снова киваю, и она мажет чем-то мокрым там, где на рубахе у меня дыра.
Мне не видно – чем она там намазала. Чувствую только, что липко. И стало еще холодней.