Жатва
Шрифт:
А рассада росла наславу. Небольшие кудря'венькие коренастые растения радовали огородников.
Однажды выпал поздний весенний снег, и вскоре к Василию явился рассерженный Матвеевич.
— Погубила ведь рассаду-то непутевая девка! Целую раму выморозила, не иначе. А какая была рассада! Любоваться можно!
— Почему ты думаешь, что погубила?
— Иду мимо парников, смотрю: рама открыта, а на рассаде снег! Я Татьяну крикнул, а она мне в лицо градусник тычет и слушать ничего не желает.
Василий вызвал Татьяну.
— Ты чего это мудришь с рассадой? Почему не уберегла ее от снега? Для того я тебе торф возил, для того парники ремонтировал, чтобы рассаду губила?!
— Она у меня воспитанная по часам и по градусам, — бойко ответила Татьяна.
— Гляди ты, довоспитываешь!
— Я знаю, чего делаю! Нынче было минус два градуса, это для нее безопасно.
На людях она храбрилась, но дома, когда осталась одна, ей вдруг стало страшно.
Алексей уже собирался спать, когда кто-то стукнул в окно.
Он вышел на крыльцо и в лунном свете увидел жалобное большеглазое лицо Татьяны.
— Алешенька, пойдем со мной до парников.
— Что у тебя случилось? Чего в полночь на парники бегать?
— Да боюсь я, Алеша… не поморозила бы рассаду…
— Всю рассаду боишься поморозить? — встревожился Алексей.
— Да нет, Алешенька, первую раму. Да мне эту раму жальче всего. Эта рама у меня опытная, самая морозоустойчивая. Сходим, Алешенька, поглядим. Если что случилось, я одна и до дому не дойду. Как лягу на первую раму, так и помру!
Алексей взял фонарь, и они отправились в путь. Итти было трудно. Грязь, раскисавшая утром, ночью оледеневала, и дорога была неровная, кочковатая. Сильный, по-весеннему влажный ветер бил в лицо и раскачивал фонарь в руках у Алеши.
Шли они молча и торопливо.
Над парниками плыла плотная темнота. Свет фонаря отражался от стекол и почти не освещал того, что было за ними.
На минуту вырвался из темноты один крепенький стебелек в углу парника.
— «Пионерчик»… — шепнула Татьяна.
— Что пионерчик? — не понял Алексей.
— Первенький росточек я так прозвала. Стоит! Гляди-ка, Алеша. Ведь не полег! Ведь стоит!
— Может, он еще не враз поляжет?
— Давай, Лешенька, укроем парники сверху матами.
— То ты их морозишь, то матами укрываешь. Ну тебя! Пойдем домой, утро вечера мудренее!
Но Татьяниио беспокойство искало выхода. В темноте она разыскала маты и укрыла раму. Ночью она спала плохо, а утром побежала на парники. Подойдя, она зажмурилась: боялась взглянуть и увидеть беду. Потом сосчитала в уме: «Раз, два, три!» — и открыла глаза.
Растения были такие же крепенькие, как раньше, и только несколько стебельков одрябли, полегли на землю. Она сидела на краю парника и вглядывалась в каждый листок, успокоившаяся, притихшая от радости.
Полеводы ехали мимо и заглянули к огородникам.
— Ну как тут у тебя? — властно спросила Фроська. После того, как она подарила огородной бригаде стекло, она считала себя главной владелицей парников.
— Хорошо, — тихо сказала Татьяна.
— Ты гляди, не поморозь мне рассаду-то! Матвеевич— и тот беспокоится, — распорядилась Фроська.
А Матвеевич и Алеша были уже рядом'.
— Стоят? — удивился Матвеевич.
— Стоят.
— Дивное дело! Не померзли!
— Воспитанные! — Таня прижалась щекой к стеклу. — Стоят, милушки мои, стоят, умники мои, стоят, дорогушечки…
— Целуйся с ними, — усмехнулся Петр. — Лучше бы меня поцеловала! Пошли, ребята!
Не успели уйти полеводы, как возле парников показалась Авдотья.
— Ну как, Танюшка? Не померзли?
— Живехоньки!
Весеннее солнце отражалось в парниковых стеклах. Щурясь и нагибаясь, Авдотья старалась: заглянуть в глубь парников.
— Солнце бьет в глаза, не видать… — говорила она и вдруг, увидев, радостно ахнула: — Ровненькие, да веселенькие, да большие какие!
Тугие зеленые растеньица тянулись к солнцу, топорщили маленькие листья, и такая сила жизни чувствовалась в их упругости, что Авдотья долго не могла отвести глаз. Налюбовавшись вдоволь, она ушла с парников, занялась своими многочисленными и хлопотливыми делами, но в течение всего дня нет-нет да вставали перед глазами влажная земля с остатками ноздреватого снега, солнце, дробящееся в парниковых стеклах, и сочная зелень тугих маленьких листочков.
«К чему это я ныне все вспоминаю их? Все стоят передо мною! — думала Авдотья. — Ни мороз их не взял, ни наше запоздание им не повредило. Пробились из земли, растут, и ничто их не удержит, словно какой-то знак хороший подают. Для кого тот знак? Для нашего колхоза? А может, для меня самой?.. Ох нет! Ни к чему мне о самой себе думать!»
Она решительно отвела мысли о себе, загнала их в глубину, заперла семью печатями.
«К нашей колхозной удаче этот знак! К доброму году!»
2. Темп
Собрание, посвященное февральскому Пленуму, завершило начавшийся перелом. Отошла на задний план ненавистная Василию веревочка. Зато на льнопункте постоянно толпился народ. Название льнопуцкта сохранилось по старой памяти: лен давно переработали и сдали, и теперь льнопункт превратился в место всяческих сверхурочных работ. Здесь хранились решета и грохоты, и сюда по вечерам приходили комсомольцы, чтобы отобрать лучшие семена для семенного участка, здесь Алеша проводил агроучебу, здесь доярки шили халаты, полотенца, марлевые занавески для молочной фермы, здесь старики ремонтировали сбрую.