Чтение онлайн

— Ничего, ничего, — приговаривал Манусевич. — В первый раз с кем не бывает.

— Артист, — повторяла Колобцова с удовольствием. — Этак они не каждого…

Кметов был им благодарен за поддержку.

Приехали в жом далеко за обеденное время. Кметов направился было в свой кабинет, но Колобцова остановила его:

— Надо бы вам, Сергей Михайлович, к Петру Тихоновичу зайти, он небось беспокоится…

— Да, да, — поддержал ее Манусевич. — Непременно зайдите.

— Хорошо, — неохотно согласился Кметов.

Толкунов был на месте, из-за черной двери раздавался его низкий голос: он опять разговаривал с кем-то по телефону. Секретарши, уважительно назвав Кметова по имени-отчеству, велели, тем не менее, обождать. Кметов прислушался.

— Непременно, Иван Петрович, — говорил за дверью Толкунов несвойственным ему воркующим тоном. — Абсолютно с вами согласен. Вода народу нужнее, а трубы мы найдем. Ага. Главное — вода, я всегда об этом говорил. Да-да, совершенно с вами согласен… Не буду долее отвлекать. Супруге привет передавайте.

Трубку положили, и тут же прежний, низкий и грозный голос Толкунова, в сердцах произнес:

— Драна мышь! — и вслед за этим из кабинета выскочил сам Толкунов. В руках у него был портфель, колпак был надвинут на самые глаза. Вид у жомоначальника был воинственный. Он начал что-то говорить секретарше, но тут заметил Кметова.

— А, письменный… — узнал он. — Чего тебе?

— Да вот, читал я сегодня.

— Знаю, знаю. Артист… Этак они не каждого… Света, внеси в приказ — объявить благодарность. Что, доволен?

— Доволен, Петр Тихонович.

— Вот и ладно. И дальше так продолжай. Кадр ты у нас ценный. Ну все, в министерство еду. Полупанов, вишь…

Поскольку тут он остановился, Кметов осмелился переспросить:

— Что Полупанов, Петр Тихонович?

— Сотона он! — выкрикнул Толкунов почти ему в лицо так, что Кметов отшатнулся. — По моим трубам воду пустил, а министерство его поддержало. Ничего, дело заведено на него… а ты, если скажешь кому…

— Никому не скажу, — испуганно произнес Кметов.

— Добро, — уже более миролюбиво проворчал Толкунов и вышел из приемной.

В своем кабинете Кметов залпом выпил сразу два стакана сока. Он был тут особенный.

То, что доклад имел определенный успех, Кметову стало ясно уже на второй день. Вывесили приказ с благодарностью, подняли зарплату, зашел Манусевич, просто так, на чаек, и доверительным тоном долго говорил про то, какой у Кметова необычайно зрелый, полный и сбалансированный отчет и как редко встречаются такие качества у документации, подготавливаемой современной молодежью. Конечно, Кметов не давал себя захвалить, ведь именно этого, как ему казалось, добивается хитрый архивариус и иже с ним, которые сами на жалитвенном поприще могли похвастать лишь тем, что задерживали ответ на жалитвы непозволительно долгое время. Благодарность же в приказе и уважение во взглядах сотрудников было уже нечто более ощутимое. Это был тот необходимый стимул, который подвигал Кметова на дальнейшие шаги в области реформирования жалитвенного дела. Уже в первые месяцы своей работы он понял, что нынешний порядок вещей никак не сообразуется с теми темпами, которое взяло государство в части проведения реформ жизненно важных отраслей экономики, а также социального сектора. Процесс подачи и рассмотрения жалитв был невообразимо затянут. Послания необходимо было ставить в очередь, и рассмотрение их тянулось годами. Нужно было придать соответствующий импульс данному процессу.

В один день Кметов прибежал к Манусевичу. Старый архивариус, как водится, разбирал какие-то бумаги.

— Богумил Федосеевич, как поживаете? — с порога закричал Кметов.

Старик поверх очков взглянул на него.

— Поживаю ничего себе. Что случилось? Вы вступили в законный брак?

Кметов бухнулся перед ним на стул.

— Я решил проблему долгого рассмотрения жалитв, — сообщил он.

— Вы — что?

— Решил проблему долгого рассмотрения.

— И как же? Я, помнится, даже и не брался за это. Ведь есть официальные сроки, молодой человек.

— Я знаю, Богумил Федосеевич. Но есть и гораздо менее затратный способ.

— Какой же?

Кметов сделал паузу, радость просто распирала его.

— Нужно установить перед Домом слушаний жалитвенные мельницы.

Манусевич молча вытаращился на него. Молчание затягивалось.

— Вы с ума сошли! — наконец заворчал старик. — Это что же, каждый может подойти, покрутить мельницу, и его жалитва пойдет в соответствующую инстанцию?

— Вот именно.

— Вы с ума сошли!

— Ничуть не больше, чем те, кто годами разбирает одни и те же письма.

— Но вы представляете, каково это — каждый раз вырезать на мельнице тексты жалитв?

— Не совсем так, Богумил Федосеевич. Каждая третья жалитва слово в слово повторяет главную просьбу — чтобы сок был соком, а не той, извините, дрянью, что течет из крана. Есть и другие распространенные просьбы. Вот их-то, с известной степенью усредненности, и следует поместить внутрь мельниц, и пусть население знает, что эта жалитва день и ночь возносится к ушам соответствующих органов. Мы же будем рассматривать другие жалитвы, так сказать, пооригинальнее.

Манусевич глядел на него, очки медленно сползали на кончик его носа.

— И что же, вы думаете… — начал он и недоговорил, вместо этого поправил очки.

— Да, — серьезно ответил Кметов на этот незаданный вопрос и тут же, не совладав с бушующими внутри чувствами, радостно и широко улыбнулся.

— Надеюсь, — проворчал Манусевич, — вы сумеете внятно и доходчиво изложить сей прожект а докладной записке.

— Не беспокойтесь, Богумил Федосеевич. В ближайшие дни она будет подготовлена.

Но не в ближайшие дни — тем же вечером отправил Кметов докладную записку на имя жомоначальника Толкунова. Она содержала, в частности, текст основной жалитвы, подлежащей запечатлению на будущих жалитвенных мельницах, — ведь текст ее давно уже сформировался в его голове. Жалитва была такова:

«Пресветлые господа жомов, припадая, вопием вам: ущедрите нас от великой милости своей и подайте сок, яко заповедано пророками земли нашей, павших в жестокой борьбе; и очистите сок от всякия скверны, а души наши — от грешных побуждений; и погасите пламень вожделений наших, яко нищи есьмы и окаянны.»