Шрифт:
Людмилa Богдaновa
(Нaстaсья Крушининa)
Зеркало
И мир видит себя,
и изумляется себе, и
себя ненавидит.
Книга Кораблей
В утреннем парке плакала девочка. Плакала давно и устало, как охрипший от собственного крика котенок, и оттого тихий плач этот казался еще более безнадежным. И более важным, чем очереди за хлебом и грозящее повышение цен, как важно все искреннее. Девочка сидела на скамейке не первый час, она замерзла и проголодалась, но не уходила. Слезы выкатывались из бледно-голубых глаз, ползли по щекам, падали на колени, едва прикрытые мятым териклоновым платьем. У босоножка оторвался ремешок и был привязан веревочкой. А на скамейке лежали гроздья рябины.
По парку вместе с моросью гулял серебристый туман, девочка ежилась, вздрагивала, когда опадали тронутые желтизной листья. Из тумана возник человек. Подошел по скату горы к одинокой скамейке, присел. Спугнутая девочка отодвинулась к краю. Не поворачиваясь, не делая резких движений, человек произнес:
– Отдай зеркало и возвращайся домой.
– Нет!
– сказала она сипло. Вскочила и побежала с горы - голубая бабочка, застигнутая ненастьем, и босоножек, подвязанный веревочкой, мокро шлепал об асфальт.
Девочка сидела на перилах балкона, перевесив ноги в пропасть. Правда, пропасть была ненастоящая, всего в два этажа, да и девочка не боялась высоты. А родители и тетя, которые боялись - были сейчас в другом месте. Девочка рвала вишни прямо с дерева и бросала их в рот. Продолговатые листья были запорошены августовской пылью, а вишни почти черные, с зеркальным блеском, сладкие до обморока, и с каменными косточками внутри.
На балконе росли в ящике лопухастые георгины и при движении небольно ударяли девочку по голому колену, тогда она морщила облупленный нос с веснушками на переносице. Губы, подбородок и правая рука были липкими от сока.
– Туська!
– закричал снизу пегий пацан.
– Эй, Туська!
Девочка склонила голову с величием королевы.
– Гвардейцы приехали! В "Красном петухе" будут жить. Айда посмотрим!
Туська дернула узким плечиком: вида-али! О каких гвардейцах может идти речь, когда теплая мякоть щекочет губы и солнце пригревает кожу. Тем более кому-кому, а уж Миньке она бы никогда не показала, что заинтересована. Туська аккуратно обгрызла и выплюнула косточку. Та упала точно на Минькино темечко. Пацан отскочил и замахал кулаком:
– Ну, Туська, погоди! Доберусь я до тебя!
Девочка пренебрежительно фыркнула и уплыла в комнату, где сумеречно блестели зеркала и старинная посуда в стеклянной горке. Шторы были задернуты, создавая таинственный полумрак, пахло нафталином, пылью, немного кошками и вообще чем-то таким, чем пахнут очень старые дома. На плюшевом пледе, покрывавшем диван, дрых теткин кот Гематоген. Туська тронула его и уселась, расправляя воображаемые кружева с видом томной и скучающей королевы. Если бы ей не исполнилось двенадцать, отчего она считала себя уже взрослой, и если бы тетка не велела строго-настрого не выходить из квартиры, она была бы уже у "Красного петуха". Не так уж часто в их заштатный городок прибывают гвардейцы.
Туська подумала, чего она лишилась, и вздохнула.
– Видела?!
Туська не поняла, чего от нее хотят, но на всякий случай кивнула.
– Это возмутительно!
– тетя сжала сухонькие ручки. Делиться впечатлениями было не в ее обычаях, и внутри Туськи заиграл колючий холодок приключения.
– И магистрат не сказал ни слова против.
– Но гвардейцы...
– При чем тут гвардейцы!
– тетка ожесточенно швырнула на колени Туськи газетный листок.
– И в последних новостях будет то же самое.
Но Туська уже углубилась в сообщения.
– Ой, а они правда вредные?
Тетя всплеснула руками и села на Гематогена. Мяв почти заглушил ее дальнейшие слова о шестнадцати поколениях благородных предков, на коих зеркала не оказали ни малейшего зловредного влияния. Туська зевнула.
Когда грузили трельяж, тетя стонала, перевесясь через перила балкона:
– Осторожнее!
– А все одно!
– ухмыльнулся надзирающий за погрузкой гвардеец. А шофер мрачно сплюнул сквозь открытое окно и пробормотал нечто не для женских ушей.
Гематоген озабоченно принюхался к пустоте, а тетя, слюня палец, пересчитывала кредитки: "Трельяж, и из ванны круглое, и три пудреницы - и дали всего. Совести у людей нет..." Впрочем, по мнению тети, ее у людей никогда и не было.
– А что, зеркала правда заразные?
– Дура!
Антошка крикнул так неожиданно зло, что не привыкшая к подобному обращению Туська заплакала. Нет, ей вовсе не хотелось плакать, но слезы как-то сами собой набухли в бледно-голубых глазах и вспрыгнули на ресницы. Губы задрожали.
– Если хочешь... если хочешь... у меня есть зеркало!..
– Дура!
– поспешно и как-то испуганно прошипел Антошка.
– Выброси. А лучше утопи. Весь дом за тебя посадят.
И тогда Туська с кулаками кинулась на него, крича:
– Я думала, ты человек!.. А ты трус! Трус! Верни мою шпагу, слышишь?
Антошка пожал плечами.
Через два часа Минька позвонил в двери и робко сунул ей шпагу. Туська среагировала на это гораздо спокойнее, чем сама ожидала, затолкала шпагу в щель за клавесином и постаралась о ней забыть. Потом сняла с книжной полки фотографию, где они были с Антошкой и улыбались, аккуратно вырезала себя, а остальное изорвала в клочки, бросила в унитаз и спустила воду. А себя поставила на прежнее место. Тетка заругает. Ну и пусть! Надо было решить, куда спрятать зеркало.
Прежде, чем сунуть зеркало в щель между гаражами, Туська не удержалась, чтобы не полюбоваться им на прощание: старинное, Юр-Тогосской работы, на длинной ручке, в обрамлении серебряных веточек, - оно пускало круглые солнечные зайчики и отражало небо. Все казалось таинственно-волшебным в круглой глубине - и прозаичные ржавые стены гаражей, и облака, и по-августовски пышные заросли лопухов и полыни. Заигравшись, Туська едва не подскочила от оклика. Минька стоял, до колен утопая в зелени, испуганно таращился на нее. Туська быстро сунула зеркальце за пазуху: