Завод
Шрифт:
— Добро-то, а? — хмельно бормотал Вася. — Мне б такие… Я бы в ансамбле песни-пляски такое выдавал…
Кирилл следил за всем этим внимательно и восторженно. Ему хотелось погладить коня, дотянуться до нетерпеливо подрагивающей кожи или угостить сахаром. Он незаметно взглянул на Юсуфова — попросить, что ли, кусочек?
— Ногавки, — командовал Юсуфов. — Чек… Ты, Вася, готовь шарабан.
Долговязый конюх повернул к наезднику небритое лицо, удивленно вытаращив маленькие плутоватые глазки.
— Шарабан, шарабан, — повторил Юсуфов. — Покатаем гостей… Не платить же фельдшеру за визит.
— Дак ведь конь-то, Степан Петрович… Старшего класса жеребец… Можно считать, весь сезон чистый крэг, а вы… унижение ему такое вправляете…
— Сказал — шарабан, — оборвал Юсуфов и повернулся к старику: — Не забыли, как вожжи держать, а?
Иван Николаевич взволновался. Он потер ладонями о брюки и задвигал тощими плечами. Острое лицо его напряглось и порозовело. И, переводя взгляд с наездника на коня, он не знал, что и ответить.
— Не забыл, не забыл, — проговорил за него Юсуфов, следя за работой конюха.
— Власть употребляют, — довольно громко бормотал Вася, заканчивая обряжать. — Крэгового жеребца в шарабан, как паршивого лошака… Полюбовницам удовольствие, а жеребцу нарушение режима. Ясно дело… А ишшо за водку отматерил… Порядочки на конюшне, куда там…
— А что это такое? — громко произнесла Лариса, пытаясь заглушить Васино недовольство.
— Чек, — ответил Юсуфов и провел взглядом по тонкой фигуре девушки. — Чтобы лошадь морду вниз не опускала. Резвость падает, — и, повернувшись, он бросил конюху: — Не ворчи. Тоже, умник… Пусть дистанцию пройдет под нагрузкой, — однако в тоне наездника звучала виноватость.
Конюх ничего не ответил, лишь движения его стали короткими и злыми.
Все пространство ипподрома, похожее на овальное блюдо, освещалось ртутными лампами, и бледно-сиреневая ледяная дорожка казалась выложенной мириадами драгоценных камешков, каждый из которых переливался своим особым оттенком. А пустующие ярусы трибун подчеркивали эту острую неестественную красоту.
По беговому кругу проносились рысаки в легких одноосных американках. Обычная вечерняя работа лошадей… Поплавок, вытянув морду, тревожно встречал и провожал остренькими ушами проносившихся лошадей.
— Подбери вожжи-то, распустил, как сопли, — проворчал Вася. То, что ездку будет вести старик фельдшер, было для конюха неожиданной глубокой обидой. И он, не стесняясь Ларисы, длинно и запутанно выматерился.
Шарабан мягко присел под тяжестью четырех человек, спрямляя рессоры. Было тесновато. Лариса прижалась к Кириллу. Ее глаза нетерпеливо блестели в предвкушении езды…
— Большую резвость не задавайте, — Юсуфов улыбнулся Ларисе. — Так. Пусть согреется жеребец… Трогайте.
Шарабан резко дернулся вперед, завалив седоков к спинке сиденья. Все мощнее отхлестывая задними ногами, Поплавок набирал резвость. Он чувствовал непривычность коляски и чужие руки наездника. Однако старик вел себя все уверенней, и это передавалось жеребцу, успокаивая его, выравнивая легкую рысь — тротт в энергичный мах.
Сделав четверть круга, Иван Николаевич принял жеребца на вожжи, и Поплавок, требуя свободы, высоко задрал голову и часто заработал ногами, переводя мах в резвую. При этом голова его казалась неподвижной, лишь равномерно покачивался горизонт, изломленный крышей манежа. Воздух свистел в переплетах шарабана. Блики ртутных ламп мелькали тоннельными огнями метрополитена…
— Дает! — восхищенно произнес Адька.
— А что такое крэг? — спросила Лариса.
— Лучшая лошадь на ипподроме, — торопливо пояснил Адька, боясь, что Кирилл его перебьет.
Но Кирилл молчал, прикрыв глаза, весь отдаваясь скорости и глотая тугой зимний воздух остывающими зубами.
— Ну? Молодец, Поплавочек ты мой, — покрикивал Иван Николаевич, прижимая жеребца к бровке. — Молодец, сынок! Отличный ты рысак, Поплавочек… Молодец, граф! Ох ты и молодец, граф! Прославил Русь, граф, хвалю! Алексей Григорьевич, граф Орлов-Чесменский…
Старик все восхищался ходом жеребца. И голос его из певуче-деревенского, так привычно звучащего на конюшне ипподрома, где он мог быть сразу принятым «за своего», голос этот превращался в обычный холодновато-вежливый, из-за чего старик и был когда-то прозван сэром Джоном…
За финишным столбом старик сбросил резвую, чтобы успокоить жеребца до конюшни. Поплавок был этим недоволен, он крутил из стороны в сторону головой и заводил недоуменный глаз назад, к наезднику…
— В русско-турецкую кампанию граф Орлов в битве под Чесмой пленил семью турецкого генерала, — рассказывал старик, ни к кому не обращаясь. — А после окончания кампании он доставил семейство генерала в целости и сохранности, за что и получил в подарок от султана табун чистокровных арабских жеребцов. Среди них и был знаменитый Сметанка, предок орловских рысаков…
Иван Николаевич обернулся, слушают ли его молодые люди или нет? Вроде слушают… Он еще погасил резвость. Теперь Поплавок шел ленивым троттом, покачивая в такт движению головой, словно здороваясь со встречными рысаками…
— Искусство. Истинное искусство… И стыдно его осквернять грязными делами. Грех. И никакого достоинства, — спина Ивана Николаевича обмякла, убаюканная троттом. — Мелкие людишки, поправ прекрасное, разменивают свое достоинство на потные мятые рубли… Грех! — Старик ткнул рукой в пустые траншеи ярусов манежа, словно манеж был заполнен многотысячной орущей толпой.
— Что-то не замечал я раньше за вами святости, сэр, — проговорил Адька, ерзая на стертом жестком сиденье.
— Вы были близоруки, дружок, это точно…
Лариса запрокинула голову и рассматривала медленно отступающие пронзительные капли ртутных ламп на фоне неподвижных далеких звезд. Разговор Ивана Николаевича с Адькой сливался в набор слов, ускользающие от внимания. В сравнении с только что пережитой сказкой слова эти были пустыми, прозрачными… Она положила щеку на плечо Кирилла, втягивая холодный запах его шеи.