Чтение онлайн

Она улыбнулась глазами, помогла Иконникову выбраться из шубы, пошла за ним наверх. Из библиотеки доносились возбужденные возгласы. Иконников узнал высокий, ломкий тенор подпоручика Михеля и глуховатый голос историка Смышляева. Опять спорят. После провала Моригеровского все расширяется трещина между сторонниками маститого историка и молодежью. Одни — за ниспошление рая земного свыше, другие — за взрыв снизу, изнутри. Одни склонны слушать церковные колокола, другие — «Колокол» Герцена. Ничего, доспорим до конца.

— Да, да, Анастасия, я сейчас пообедаю. Зови, кто голоден.

Иконников умылся, расчесал волосы, внимательно осмотрел себя в зеркале. Скоро двадцать девять. Ни молодость и ни старость — золотая серединка. Утихли благие порывы, философская мудрость появилась в глазах.

Он, сморщась, выдернул из головы седой волос, жесткий и прямой, подумал, что если так будет каждый день, можно и облысеть. Однако звон посуды из гостиной и веселые голоса отвлекли его. Он еще раз протер полотенцем бороду, поспешил туда.

Гостиная, она же столовая, была узкой и полутемной. Разросшаяся за окнами с этой стороны липа даже зимой затеняла ее. Пузатый камин теснил мебель, неся на грузном челе своем высохших и облупленных амурчиков. Но буфет был щедро распахнут, но, втиснув стулья меж стеною и столом, оживленно потирали руки, принюхивались подпоручик Михель, Феодосий Некрасов и еще несколько гостей я невольных постояльцев Иконникова. Сияющая кухарка вносила ароматную суповницу.

Анастасия подала графин, подпоручик перехватил, подмигнул Феодосию, шевельнув коротким неухоженным усом. Курносое решительное лицо Феодосия с рыжеватым пухом первой бородки еще не остыло, долгие прямые волосы спутались, косицами падали на костистые плечи. Каждый день возился этот верзила с Сашкой, придумывая всяческие проказы, и Иконников удивлялся ему. В списках Третьего отделения Некрасова причисляли к самым злонамеренным негодяям, за непокорство изгнали из семинарии, потом из Казанского университета, а он ползает на четвереньках по паркету и прячется от Сашки за диван.

— Где Смышляев? — спросил Иконников.

— «Современника» читает и брюзжит. — Подпоручик опять шевельнул усом, намазал на хлеб горчицу.

— Нам необходимо собраться, друзья мои, — сказал Иконников. — Споры спорами, но деятельность наша весьма кустарная. Скоро святки, многие поедут на каникулы. Надо этим воспользоваться.

Анастасия тихонько встала, вышла за дверь. Иконников кашлянул, отодвинул рюмку, совсем понизил голос:

— Если бы достать литографский камень, сделать печатный станок!

— Поеду в Казань, — пробасил Феодосий; хотел приподняться, но в тесноте не смог, только взмахнул рукой. — Навещу брата и все добуду.

— Возьмусь изготовить, — сказал подпоручик Михель. — Мы уже думали об этом. В нашей литографии служит рядовой Кулышов…

— Надежен ли? — перебил Иконников.

— Я солдата знаю. Человек пожилой, семейный, серьезный. Да можно и не все ему открывать.

— Что ж, попробуем. И еще одно. У некой Поликуевой в Разгуляе поселили студента Константина Бочарова. Надо привлечь. Постараюсь пристроить его на службу к начальнику горных заводов.

— Я сегодня же пойду к Поликуевой, — опять вызвался Феодосий.

За столом засмеялись. Некрасов всегда считал, будто без него не обойдутся. Но Иконников и на этот раз согласился, лишь предупредил, чтоб к поездке подготовился поосмотрительнее.

— Ну-с, я немного отдохну, — добавил он. — После все продумаем.

Феодосий и Михель оделись внизу, вышли. Тихие сумерки опутывали город, только шпиль кафедрального собора и крест над ним посвечивали алым. Снег скрипел под ногами, мороз хватал за кадык.

— Пойдем-ка, Феодосий, вместе, — предложил Михель. — Все равно дома у меня пустота, да и откладывать не стоит.

Рядовой Кулышов жил на окраине, недалеко от Загородного сада и тюремного замка. «Ванька» вывернул с Монастырской улицы на Сибирскую, погнал вдоль нее. Под вечер от стужи все попрятались, извозчиков найти было не так уж просто, но Михелю и Феодосию повезло. Кобыленка у «ваньки» была худущая, с выставленными ребрами, кошева словно когтями изодрана, а все-таки после Торговой площади до Кулышова докатили скоро.

На всякий случай свернули в сад. Сугробы здесь были дремучие, ледяные, чуть не до крон затягивали голые стволы молодых лип. Еле приметные тропинки вились между ними, только главная аллея кое-как была расчищена и посредине ее рябила сквозная ротонда.

«Ванька», сунув деньги за пазуху, понукал кобыленку, она тяжело водила боками, стояла понуро. Но вот стужей проняло ее, она пошла, пошла, падая вперед, будто стараясь пролезть в хомут.

— Идем, — сказал Михель, поеживаясь.

Серое строение тюрьмы за глухим забором осталось справа. Летом в саду гуляла чистая публика. Говор праздной толпы, возгласы оркестров ударялись в стены замка, бились в забранные решетками оконца и осыпались куда-то вниз, на каменные плиты тесного двора. Теперь здесь все было тихо, словно и замок опустел, словно и в его каморах тоже царили снега: Феодосий и Михель разом оглянулись, чуть не бегом по бугристой тропочке устремились к домишкам.

Подпоручик стучал, заледенелое окно позвякивало, за ним плавился свет, никто не откликался. Наконец сдавленный голос спросил:

— Кого черти носят?

— Дело есть, Кулышов.

— Господин подпоручик? — охнув, засуетился солдат. — В избу пожалуйте, милости просим.

В сенях настоялась густая вонь, словно где-то кисла овчина. Висели хомуты, грабли, вилы. Изба, скудно освещенная, была по-крестьянски пуста. На полу сидели лохматые и одинаковые ростом паренек и девчушка, плели рогожку.

— Супруга моя к соседке вышла, — совсем растерялся Кулышов.

Шадроватое простецкое лицо его с редкими пегими усами тянулось то на улыбку, то на серьез.

— Ну и отлично, — расстегнув шинель, определил подпоручик. — Услуги одной хочу попросить.

— Рад стараться!

— Да не в этом дело. Надо!.. Отойдем-ка.

Кулышов согласно кивнул, поспешил за печь, даже ладонь приставил к уху. Феодосию это не понравилось, но вмешиваться не стал.

— Нужен мне литографский станок, — доверительно говорил Михель. — Ты в этом деле большой дока и, думаю, не откажешь.