Замена
Шрифт:
Я вспомнила о новом сообщении и кивнула. Джоан рассмеялась. Ее смех почти сразу исчез в путанице обледенелых ветвей, словно в «тихой» комнате. Застывший парк берег тишину, экономил свет, он был прекрасен, и будь еще немного солнца – я вернулась бы за камерой.
– Сюда.
Мы стояли перед входом в учительское общежитие.
– Что ты хочешь показать? – повторила я.
– Увидишь.
– Джоан, Соня! Утречко!
Я оглянулась. На турнике у северного крыла висел Ю: одной рукой он держался за перекладину, а другой махал нам.
– Обезьяна, – сказала мне Джоан и помахала Ю в ответ. – Но дерется неплохо и честно. Он мне нравится: бывший коллега, как-никак. «Долг, честь, отчизна» и все такое прочее.
– Он хороший учитель.
– Хороший, – согласилась Малкольм, открывая дверь общежития. – И, вопреки расхожему мнению, не тискает своих учениц.
В холле пахло сном и ночными посиделками: пахло отсыревшими пепельницами, п'oтом пополам с одеколонами, пахло неправильным спиртом и несвежим дыханием.
– У Линды вчера народ хорошо гудел, – сказала Малкольм, жестом указывая на лестницу. – День рождения, наверное.
«Скорее, поминки». Я не могла отделаться от ощущения страха, от ощущения предчувствия. Все вокруг будто готовились к чему-то: выпивая, отрицая, просто пытаясь делать вид, что все хорошо. И если в учительских кабинетах это отступало перед детьми, перед стопками бланков и стопками тестов, – то здесь…
Здесь было очень плохо.
– Сюда.
Стены недавно красили, но они все равно выглядели древними. Влага старила панели, и только свет ярких ламп звучал неправильно, молодо. Мне было интересно, что за всеми этими дверями. На табличках мелькали знакомые имена, почему-то хотелось зайти, хотелось увидеть чужие разворошенные постели.
«Здесь все интересные», – сказала Джоан, и я поняла, что мне любопытно. Почему Маккормик так не любит курящих учеников? Что за жизнь у Мэри? Как Майя смотрит на себя в зеркало, как она красится?
– Нам сюда.
Я увидела дверную табличку и застыла. Снова был холодный пол, который больно впивался в лопатки, снова дергался потолок, снова, снова…
– Нет, подожди.
– Да ну сейчас же.
Она открыла дверь – как к себе домой. Оттуда хлынул свет, я стиснула рукоять трости. Я услышала вскрик – вскрик девушки – и свет перестал что-то означать.
Элли сидела на кровати, прикрыв руками грудь. Она успела надеть только один чулок и не успела расчесаться. Ангел во мне слышал ее страх даже сквозь густую пелену симеотонина. Она боялась, и ей было стыдно.
– Что вы здесь… Мисс Витглиц?
Она смотрела на меня, я – на нее, и я не знала, как поступить, зато знала Малкольм.
– Оделась и пшла вон, – прошипела Джоан. – Где?
– В д-душе…
– Момент, – сказала мне Малкольм и исчезла.
Квартира была небольшой, бил свет – сквозь прорванные тучи, сквозь окно – и мы остались вдвоем, и это было хуже, чем боль.
– Он… Обижал тебя?
– Нет, что вы, – она рассмеялась. Звонко, заливисто.
Она рассмеялась. Она рассказывала, какой он хороший, как много знает, как ей нравится с ним: «Не ее мысли». Импринт чужой воли – так знакомо, так отвратительно, так мелко. И это ведь я побоялась вмешаться, когда он пригласил ее поговорить.
– Замолчи, – попросила я. – Пожалуйста, замолчи.
– Нет, вы не посмеете, слышите, не смейте жаловаться на Кристиана, не смейте…
Она закрыла глаза и плакала. Я положила руку на ее щеку, и слеза стекла в ложбинку между большим и указательным пальцами. Чужая слеза жгла, как кипящее масло, а Элли все плакала, а я – нет.
Когда сзади послышались шаги, глаза Элли были пусты, мои виски звенели, а руки будто сковало утренним льдом. Солнце падало на почти высохшие слезы лицеистки, внутри нее горели пожары, и я знала, что могла бы осторожнее, точнее, нежнее. Я могла войти в ее память с мягкой тряпкой, но вошла с огнем: чтобы навсегда, чтобы наверняка.
«Поспи. Просто и без снов».
– О, и ты здесь!
– Ну-ка, сядь.
Страаааах…
«Надо обернуться», – подумала я и вдруг поняла, что хочу этого.
Малкольм усадила Кристиана, и, развернув второй стул, оседлала его – точно напротив, по другую сторону стола. Солнце вызолачивало мокрые волосы Келсо, капли на его халате. Солнце било ему в лицо, но он, щурясь, смотрел только на меня. «Он хуже видит левым глазом. На две диоптрии», – вспомнила я.
– Доигрываешь в мои игрушки? – спросил Кристиан.
– Сюда смотри.
Малкольм вытащила из рюкзака длинный пистолет и положила его на стол, а рядом – блистер таблеток.
– Что это? – Кристиан улыбался мне.
Он улыбался – честно, ярко и открыто, – в одной комнате с бедной Элли.
Я ждала ответа Джоан и повторяла как заклинание: «цианистый калий, цианистый калий, цианистый калий…»
– Нитроглицерин.
– А, – сказал Кристиан и впервые посмотрел на Малкольм. – А за что?
– За все хорошее.
Она тоже улыбалась: брезгливо и снисходительно, а ладонь ее лежала на рукоятке пистолета.
Я разглядела за ухом у Келсо мыльную пену. Трость подрагивала у меня в руке, и я чувствовала: еще немного, еще несколько слов, обращенных ко мне, и что-то произойдет.
Кристиан покачал головой и, с треском вынув таблетку, положил ее на язык.
– Воды можно?
– Так жуй.
Он дернул челюстью и принялся жевать: медленно, как рептилия. Джоан гладила тремя пальцами ребристую рукоятку оружия и не отводила глаз от лица Кристиана. Сцена была гадкой, как комок блевотины, их взгляды хотелось отмыть, хотелось отмыть себя, хотелось…
Кристиан глотнул.
– Всё.
– Нет. Не всё, – ответила Джоан. – Следующую.
– Следующую, – протянул Келсо, вертя блистер пальцем. – И сколько всего мне их съесть?