Шрифт:
Игорь Росоховатский
ЗАКОНЫ ЛИДЕРСТВА
КОЖУРА БАНАНА
Что-то мешало думать. Мысли не выстраивались в цепочку, а шли вразброд, толкая и сбивая одна другую, я начинал думать об одном, а перескакивал на иное, и от этой мысленной путаницы начинали мелькать черные точки в глазах; я мобилизовал волю, пытался выстроить логическую цепочку, но это никак не удавалось. Постепенно мною овладевало тупое отчаяние, на лбу выступила испарина, в виске застучал молоточек.
Я встал, резко отодвинув стул, сделал несколько взмахов руками, приседания. И вдруг замер, прислушиваясь. Понял, почему не мог работать: меня отвлекали звуки, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери в тамбур. Они были очень слабые, почти сливались с равномерным гулом и свистом компрессоров, поэтому плохо различались, воспринимаясь как часть общего шума. Но сейчас, когда я перестал работать и прислушался, они проступили в шуме, как проявленные отпечатки. Это были шаги - то медленные, шаркающие, то убыстряющиеся. Вот что-то звякнуло, заскрежетало, словно включили транспортер, подающий животным пищу... И снова - шарканье...
Так ходил дядя Вася - пожалуй, никто в институте, кроме отдела кадров да еще, может быть, директора, не помнил его отчества, - уборщик. Но сегодня дядя Вася находится в отгуле за сверхурочные...
Опять звякнуло, как будто открывали двери клетки. Может быть, он пришел "беседовать" с подопытными животными? Такое тоже случалось, правда, чрезвычайно редко. Животных он любил искренне, хоть они, естественно, не давали ему взаймы "рубчиков", как некоторые малодушные научные сотрудники...
Я несколько раз громко окликнул его. Никто не ответил, но шаги и звяканье затихли.
Пройдя небольшой тамбур, я открыл дверь в первое отделение вивария. Шум мог доноситься только отсюда. Дяди Васи не было. Из большой клетки на меня глянули настороженные глаза. Затем длинные волосатые руки, похожие на человеческие, схватились за решетку и сотрясли ее. Раздалось:
– У-ух, а-ух!
– Все в порядке, Том, старина, - сказал я как можно спокойнее.
– Ты не узнал меня?
В глазах большого пепельно-бурого самца шимпанзе медленно погасли злобные искры. Все еще угрожающе ворча и оглядываясь, он с достоинством удалился к самкам, забившимся в угол.
Том явно был "не в настроении", как говорила Таня. Что разозлило его?
Я бросил взгляд на часы. До ее прихода оставалось минут сорок. Придет пусть сама и разбирается. А то с мальчиками в кино бегает, а ты тут дежурь за нее. Обрадовалась, что нашелся такой вот старый, тридцатилетний дурень...
Поскользнувшись, я едва не упал. Пришлось схватиться за прутья решетки. И в тот же миг из другой клетки донеслись новые звуки, мало похожие на те, что издают обезьяны. Мне показалось, будто кто-то смеется.
Там находился молодой подопытный самец шимпанзе - носитель полигена Л. Препарат должен был стимулировать целый комплекс физиологических и психических качеств, в том числе стремление к лидерству.
Я наклонился и поднял с пола раздавленную кожуру банана. Старый Том не был чистюлей и швырял кожуру куда попало. Иногда съедал банан вместе с кожурой.
На всякий случай я проверил другие клетки и убедился, что, кроме обезьян, в отделении вивария никого нет. Выходит, шаги и свист транспортера мне почудились.
Я вернулся в манипуляционную к своим бумагам. Скорей бы возвращалась Таня. И зачем я только согласился подежурить вместо нее? Ах, это нежное продолговатое лицо, насмешливо изогнутые губы с детскими припухлостями и едва заметные припухлости под улыбчивыми глазами, тонкая цыплячья шея облик городского хитрого заморыша! Ах, эти жалобы, высказанные в порыве чистосердечия и будто бы вовсе не рассчитанные на благоприятный отклик... Вот уж поистине "жалобы турка", или, вернее, турчанки: "Везет же некоторым. Хоть в кино сходят иногда. А ты тут сиди взаперти, - глубокий вздох.
– Но вы не думайте, я не жалуюсь. Знала, на что иду: лекции - работа - лекции. Обычный удел вечерницы, молодой дурехи. Теперь вот еще ночные дежурства. Ну, вам же для диссертации материал нужен..."
"Не огорчайтесь, Таня, наверстаете, - у вас миллион фильмов впереди", ответил я с чистосердечными нотками зависти. "А вы что, в пенсионеры записываетесь в свои тридцать? Не выйдет, раскусят - и пенсии не дадут. Вон вы у нас какой могучий спортсмен!" - И серые, с зеленоватыми искорками глаза глянули на меня (с непоказным, хотелось бы верить) восхищением.
Не знаю, как там "молодые дурехи", но старый дурень не устоял. Да и где тут устоять записному холостяку?
"Идите, Танюша, в кино, мне как раз нужно отчет подготовить. В манипуляционной даже лучше, никто мешать не будет".
Она мило наклонила головку: "Какой вы добрый, Петр Петрович", - и исчезла. А ее слова остались - вместе со слабым ароматом духов... Остались и сомнения в разумности моего поступка...
Я придвинул бумаги и заставил себя заняться ими. Придумал хитрость: чтобы работа пошла, начал с самого легкого - подсчитывал по формуле содержание азота в кислоте. Затем перешел к более сложным вычислениям. И дело уже сдвинулось с мертвой точки, но внезапно со стороны вивария донесся протяжный вой. Он поднялся до высокой ноты и оборвался... Затем раздался с новой силой
В следующую минуту я проскочил через тамбур и вихрем ворвался в виварий. В большой клетке катался по полу темный косматый клубок, в котором с трудом можно было узнать Тома. Его пасть была открыта, из нее хлестала пена. Том раздирал на себе кожу, выдирал клочьями шерсть.
"Взбесился?
– мелькнула мысль.
– А самки?" Я помчался к телефону. Через несколько минут прибыли ветврач и санитары. Но Тому врач уже помочь не мог. Шимп лежал темным, окровавленным, неподвижным кулем на полу. Кровь продолжала вытекать из страшных ран, которые он себе нанес. У меня дрожали пальцы, ключ не попадал в замок. Врач взял его у меня и сам открыл клетку. Острое отравление, - диагностировал он. Длинные висячие усы делали его лицо унылым.
– А где дежурная лаборантка?
– Она пошла... У нее заболела родственница, вызвали...
– Вы не умеете лгать - и не пытайтесь. Меня не интересует, куда она пошла. Хотелось бы знать, когда кормили обезьян... Однако погодите, что это такое, зачем он здесь?
Он наклонился, причем один ус опустился ниже другого, и поднял длинный тонкий прут. На его конец был насажен огрызок банана. Другой конец прута находился за решеткой клетки, около него валялась кожура. Если бы я знал тогда, судьба скольких людей будет от нее зависеть...
– Кто это кормил животное таким способом, ведь есть транспортер?
– Он пристально смотрел на меня.
Я отрицательно покачал головой и пожал плечами. Он осторожно снял с прута огрызок банана, рассмотрел его, зачем-то понюхал.