Чтение онлайн

– Нет, хотя именно так заявили чилийские власти, когда мы обратились к ним с запросом на Манфреда Штока.

– Получается, их двое? – спросила Эсфирь.

– Опять нет, – ответил Марсден. – Он, должно быть, подделал паспорт на имя Штока. Или же чилийцы ошиблись. К ним еще в девятнадцатом веке пожаловала масса иммигрантов из Германии. Немецкие имена – обычное дело. Как бы то ни было, мы точно знаем, что наш мальчуган вчера взял напрокат «бьюик» в аэропорту Мидуэй.

– Если он еще здесь, мы его найдем, – сказал Томас.

– А чилийцы не упоминали, что настоящий Манфред Шток был когда-то полковником? – спросила Эсфирь.

– Во всяком случае, не в их армии. Даже никаких почетных званий не имел, – сказал Марсден.

– Мейер называл его «штандартенфюрер Шток», – возразила Эсфирь. – Я абсолютно уверена. А потом убийца сказал, что он никакой не штандартенфюрер. Мог ли Мейер принять пятидесятипятилетнего Манфреда Штока за более старого? За того, с кем он был знаком раньше?

– За отца или дядю? Может быть, – сказал Хенсон. – Или убийца вообще не имел к ним отношения, а Мейер просто перепутал. Что-то всплыло со времен войны, какое-то похожее воспоминание.

– Мы с вами забываем, что некий Манфред Шток проник-таки на территорию США, – сказала Эсфирь. – Не слишком ли много совпадений, пусть даже с военными воспоминаниями?

– Я не верю в совпадения, – тут же вставил Томас. Марсден сложил руки на груди.

– Я хочу знать, при чем здесь «Мосад », – твердо заявил он.

– Ни при чем, – отреагировала Эсфирь. – Я ничего не знаю про «Мосад».

– Ясно. У нас два… нет, уже три покушения на жизнь агента «Мосад», и они никак не связаны между собой? Прошу прощения за свой иврит, но дело пахнет далеко не кошерно. Я бы сказал, от дела просто разит.

Зазвонил телефон. А потом еще раз. И еще. Четыре раза прозвучал звонок, но Марсден даже не шевельнулся, поджидая реакцию девушки. Эсфирь же буравила его взглядом, будто пыталась рентгеном прощупать мозги.

– Вы на звонки не отвечаете? – поинтересовался Хенсон.

Марсден резко сдернул трубку с аппарата и, что-то бормоча, повернулся спиной.

Томас поиграл карандашом.

– У вас нет никаких прав тащить свою войну сюда, в Чикаго, – сказал он.

– «Мосад» тут ни при чем, – упрямо повторила девушка.

Марсден сердито бросил трубку.

– Вас троих доставят военным самолетом в Амстердам.

– Военным? – удивилась Эсфирь.

– Троих? – Хенсон даже подумал, что ослышался.

– ВВС НАТО. Вы двое и Ван Гог, – ответил Марсден. – Скажите спасибо голландскому правительству.

Он перевел взгляд на Томаса.

– Всем горячий привет.

– Да вы шутите, что ли?!

– От министра юстиции собственной персоной.

Томас покачал головой, затем наклонился и развел руками.

– Послушайте-ка. Чисто неофициально. Мейер мертв. Официант мертв. Подставлен битком набитый самолет, а все потому, что вы на нем пассажирка. И теперь вы сидите передо мной и заявляете, что «Мосад» здесь ни при чем?

– Если бы даже мисс Горен и работала на «Мосад», то совсем не обязательно, чтобы здесь была какая-то связь, – вмешался Хенсон. – Впрочем, она просто агент в турфирме.

– Ну хватит уже, честное слово, – взмолился Томас. – Мы же все трудимся ради одной цели!

– Обычное совпадение, – сказала Эсфирь.

Томас фыркнул.

– Вы уже знаете мое мнение на этот счет. Впрочем, кто я вообще такой? Я даже не в силах задержать вас в Чикаго!

Натовский транспортный самолет оказался куда менее милитаристским, чем можно было ожидать. Судя по наличию прекрасно оборудованной кухни, четырех спальных мест и даже небольшой душевой кабинки, он был предназначен для высших офицеров и дипломатов. Эсфирь, измученная событиями последних двух недель, тут же забралась в одну из коек. Она давно уже научилась пользоваться короткими передышками для отдыха даже в самых опасных обстоятельствах, хотя на этот раз вместо сна ее мучили какие-то странные видения и кошмары. Манфред Шток – вот как звали ее отца на самом деле. Самоубийство Ван Гога в 1890-м было простой инсценировкой, и он жил в Чикаго под именем Сэмюеля Мейера. Ну и разумеется, не обошлось без пожаров. Адский зной. Манфред Шток швыряет автопортреты евреев в ослепительные языки магниевого пламени. Всех евреев, что еще оставались на Земле, посадили в «Боинг-747» и сбили ракетой над стадионом, прямо на глазах у бейсбольных болельщиков. И все из-за нее. Она умоляла пустить ее в самолет, но раввин сказал, что ее отец был нацистом и что она каким-то образом испортит великолепие белого сияния взрыва.

Когда голландский солдат, выполнявший функции стюарда, тихонько постучал по перегородке у нее над головой и предложил кофе и завтрак, девушке показалось, будто она совсем не спала. Самочувствие вроде бы даже ухудшилось. Когда Эсфирь заняла свое место у небольшого столика в переднем салоне, Хенсон жизнерадостно сообщил:

– Мне сказали, что в Амстердаме отличный денек. Двадцать два градуса и почти ни единой тучки.

– Как мило, – ответила она и тут же подумала, что слова прозвучали глупо, хотя делать бодрый вид сил не нашлось.

Пока их лимузин скользил по автостраде из аэропорта Схипхол до центра города, она задумчиво разглядывала ярко-зеленый сельский пейзаж, изрезанный каналами и испещренный ровными, как стол, фермерскими полями. Этот ландшафт ни в какое сравнение не шел с привычными ей городами, а точнее, убогими поселениями среди дикой пустыни, почти без травы или деревьев, которые едва-едва держались за жизнь благодаря упрямству обитателей, желавших иметь хоть какое-то подобие зелени.

Вдоль трассы через равные интервалы возникали ультрасовременные постройки, яркие и богатые, словно произрастали из столь же богатой почвы. Здание ING-Банка, выполненное в стиле радикального модерна, напоминало старинное торговое судно из стали и стекла, бросившее якорь возле автострады и готовое в любой миг выйти на парусах в залив Зейдер-Зе, от которого люди уже давно начали отвоевывать участки суши. В центре же Амстердама их до самой гостиницы сопровождали домики и каналы, которые своей живописной нереальностью походили на игрушечный город, построенный для столь же игрушечной железной дороги.

Объятая полудремой, Эсфирь почему-то подумала о тех кратких и страшных минутах, пока она видела своего отца еще живым. Из окна она заметила державшуюся за руки парочку, остановившуюся возле уличного продавца итальянского мороженого, и представила, как целовалась мать с Сэмюелем Мейером. Услышала звон разбитых бокалов под конец свадебной церемонии. Представила их обнимающимися в постели. Увидела татуировку концентрационного лагеря, нанесенную на предплечья…

– Мартин?

Если не считать небольших мешочков под глазами, Хенсон ничем не выдавал усталость от перелета. Он показал пальцем на ярко раскрашенное здание за окном.