Чтение онлайн

– А чего ты здесь? – спросил Поспелов. – А не в Лондоне? Или в Париже? Последний раз, когда я тебе звонил, ты был в Греции.

»Лондон» он произнес с ударением на второе «о». А «Греция» – с сильным фрикативным «г». Специально, для забавы.

Он звонил мне редко, обычно без какого-либо повода, и его последний звонок действительно пришелся на момент, когда я поджаривал живот на острове Корфу.

Он был первый парень в классе, широкоплечий жгучий брюнет с пышными, жесткими, как проволока, волосами. Девчонки не давали ему прохода. Сейчас он по-прежнему был красив и даже не особенно располнел, только отрастил живот – рыхлый, безобразный. Настоящий.

– Хватит с меня Парижей, – ответил я. – Поищу чего-нибудь попроще.

– Чем занимаешься?

– Ничем.

Он опять засмеялся. Обаяние его было велико и с годами никуда не делось. Может быть, стало более жирным, прямым и ленивым обаянием отяжелевшего взрослого мужика.

– Узнаю Рубанова! – воскликнул он. – Человек верен себе. Я вижу его раз в два года: небритый, шурует пеш1 ком в мятых штанах. «Фигня, – говорит, – ничем не занимаюсь». А потом – хоп, и его рожа в телевизоре. То в

тюрьме, то в горах с чеченами, то в программе у Елены Ханги.

Тут уже засмеялись мы оба. Мне довелось один раз участвовать в шоу Елены Ханги «Принцип домино», тема была «Предательство друга», вместе со мной (меня объявили как «писателя») участвовал известный парикмахер, которого ограбил его возлюбленный, и шестидесятилетняя стокилограммовая женщина – у нее увела семидесятилетнего мужа лучшая подруга, шестидесяти трех лет.

– Хватит с меня Елены Ханги, – ответил я. – Останови машину, вон кафе. Пойдем, выпьем.

– Я за рулем.

– А я вообще не пью. Тебя угощу, потом сам сяду за руль и довезу тебя до дома.

– У меня дела.

– Ничего. Подождут твои дела.

Поспелов всерьез задумался. В школе он был из деловых. Однако я помню момент, когда на уроке истории одна из девочек прислала ему записочку: не может ли он достать хорошие джинсы? Вся переписка Поспелова, включая любовную, проходила через меня – я подсказывал веселые и остроумные варианты ответов. Просьба о джинсах оскорбила моего товарища, он швырнул бумажку мне, насупился и прошептал: «Я ей что, фарцовщик?»

– Нет, – с большим сожалением сказал Поспелов. – Мне в гараж надо. А потом дочку с гимнастики забирать. Бухать не будем. Но кофе попьем.

Возле заведения стояли еще три машины, из пятерых сидевших внутри горожан четверо оказались знакомыми Поспелова, и мне пришлось подождать, пока он обменяется рукопожатиями со всеми. Когда-то я ему завидовал, у него в друзьях ходил весь город.

Мы сели, я попросил апельсиновый фреш. Официантка, примерно пятнадцати лет, с примерно четвертым номером груди, не поняла, что такое «фреш», но не подала виду, убежала на кухню советоваться.

– Слышь, ты, – тихо позвал Поспелов, – давай-ка прекращай свои буржуйские шуточки. Фреш, тоже мне. Тут тебе не Лондон.

Нашей с ним манере общения исполнилось двадцать семь лет, и она до сих пор устраивала обоих. Грубый юмор, немного точного мата, полная откровенность.

– Я никогда не был в Лондоне. И не собираюсь.

Сосед по парте вздохнул.

– Все ясно, Рубанов. Можешь не продолжать. Скоро, значит, тебя опять покажут. В репортаже из Лондона.

– Вряд ли.

Он извлек хорошие сигареты, кинематографично закурил.

– Чего ты такой?

– Какой?

– Мрачный.

– Завязал с бизнесом, вот и мрачный.

– А зачем завязал?

– Надоело. Таким, как я, в моей стране никуда хода нет.

– Дурак ты, – весело ответил Поспелов. – Это мне никуда хода нет. Кроме как на родной завод. Это реальный факт. А ты... У тебя, как это говорят... весь мир в кармане.

– У меня в кармане хер ночевал.

Принесли кофе и сок; Поспелов немедленно прогнал полногрудую деваху за дополнительной порцией сахара. Он любил застолья, веселые компании, любил удовольст1 вия, музыку, вино, женщин, футбол и много сахара в кофе.

Он научил меня пить коньяк еще в девятом классе.

– Раз в два года видимся, – сварливо заметил он, – и ты все время толкаешь сказки. «Я бросил бизнес!» «Я завязал!» Еще скажи, что огород купить решил. Помидоры выращивать.

– Клубнику, – поправил я. – У нас в семье умеют растить клубнику. Бабка была чемпионка по клубнике. Я продолжу фамильное дело. Или капусту посажу. Как император Диоклетиан.

– Сначала, – сказал Поспелов, – стань императором. А потом и до капусты дело дойдет.

За что я его и любил – он видел меня насквозь. Он разглядел во мне мегаломана еще в восьмом классе.

Апельсиновый фреш вышел у них отменный, я попросил еще один и вздохнул.

– Капуста – это святое. Я в натуре завязал. Бесповоротно. Мне все говорят: «Не верим, ты не бросишь, ты родился, чтобы дела делать». Я устал это выслушивать. Я, блядь, всем назло уйду. Из противоречия. Никто не верит, что я брошу, – я брошу, и все поверят. Я устал, у меня здоровья нет и сил. Вчера вспомнил молодость, устроил пробежку, осилил километр – чуть не сдох...

– А не надо было бегать, – солидно сказал Поспелов. – Ты не мальчик, ты свое отбегал. Пусть теперь другие бегают.

И он хлопнул себя по пузу.

Когда я вернулся из армии, мы опять с ним сблизились на какое-то время. Зимой девяностого я рассекал по улицам родного города суровым дембелем и занимался исключительно совершенствованием тела. Тот год до сих пор значится в моей памяти как «год культуры тела». По утрам бегал к озеру, вечерами пропадал в спортивных залах либо в видеосалонах. Поспелов работал на заводе и обеспечивал еженедельную баню. Баня, куда мы ходили, привела бы в экстаз любого римского императора. Завод наш огромен, и в каждом цехе была своя баня, ибо чего-чего, а тепла вырабатывалось тут огромное количество. За много лет до появления в России гидромассажей и джакузи мы с Поспеловым еженедельно возлежали в огромном бассейне, куда под большим давлением нагнетался сжатый воздух, таких ощущений я не имел потом никогда и нигде; а весной того же года местные умельцы установили рядом с бассейном хитрую конструкцию: рама из труб, на вид подобная пыточному механизму, в трубах – десятки дыр, из них хлещет вода с неимоверной силой, встаешь голым в центр, нажимаешь рычаг – и весь агрегат вращается вокруг тебя, взбадривая мышцы, через три минуты погружаешься в полную прострацию и опять бредешь в парную, где ждет, ухмыляясь, друг в войлочной панаме и рукавицах, с веником наготове.