Чтение онлайн

– Все равно отлично. 10

Он посмотрел на книги, лежащие на моем столе: жизнеописание Йозефа Геббельса и уважаемый мною фундаментальный труд Густава Ле Бона «Психология толпы».

– Короче говоря, ты теперь чеченский Геббельс.

– Нет, – с сожалением ответил я. – Мне до него далеко. У Геббельса было целое министерство. Выделенный бюджет, сотрудники, полномочия. А у меня ничего нет. Мне даже денег не платят.

В восьмом часу вечера мы сидели одни. Секретарши, просители и приближенные к мэру люди, два часа назад заполнявшие офис пестрою толпой, давно исчезли. И я мог говорить про Геббельса – а также про то, что мне не платят, – не опасаясь лишних ушей.

– Демократические системы, – сказал я, – традиционно пренебрегают пропагандой. В отличие от тоталитарных систем. Это очень плохо. Когда я впервые прилетел в Грозный, я был удивлен. Я думал, что город будет весь засыпан листовками. Но за три месяца я не видел ни одной пророссийской листовки. Нет газет, нет радио. Информационная война не ведется!

– А ты, значит, хочешь вести информационную войну, – сказал Миронов.

– Меня для этого позвали.

– Ты хорошо выглядишь. Загорел.

– В Чечне сейчас тридцать пять градусов.

– Ты молодец. Ты на своем месте.

Я с удовольствием кивнул. Мой шеф Бислан с ювелирной точностью поставил бывшего журналиста, финансиста и арестанта на тот участок фронта, где бывший журналист и арестант сразу принес пользу. Еще в июне бывший финансист, сидя на деревянном ящике во дворе мэрии Грозного, после второго стакана теплой водки требовал дать ему автомат и отправить в бой – теперь, спустя несколько недель, он догадался, что желающих бегать с автоматом по пыльным разбитым асфальтам чеченской столицы достаточно, но среди них мало кто способен прилично связать на бумаге по-русски хотя бы несколько фраз.

– Скоро выборы, – сказал Миронов. – Бислан будет президентом республики. А ты взлетишь еще выше.

– Мне этого не надо, – ответил я. – Зачем взлетать? Я и так в полете. Как это ни смешно, я тут в натуре на своем месте. Мои амбиции мегаломаньяка полностью удовлетворены. Ходить с видом всезнайки, быстро отвечать на любые вопросы. Постоянно мониторить прессу. Мне бы свое ведомство, двоих-троих толковых людей, мне бы бумагу и множительную технику – я бы поставил на уши половину Кавказа.

– Ты любишь это, – заметил Миронов, наблюдая за улыбающимся мною.

– Ставить что-то на уши? – Я улыбнулся еще шире. – Да. Люблю. Не то что люблю – умею. Или мне кажется, что умею. Но, когда я влияю на ситуацию – в Чечне, или в «Матросской Тишине», или где-нибудь еще, – мне тогда хорошо. Кроме того, я приношу пользу людям, а это важно.

– У тебя глаза блестят.

– Возможно, – я повертел в руках биографию Йозефа Геббельса. – Странно, да? Типичный русский Вася из деревни Узуново самореализовывается в Чечне. Ближе места не нашел...

Миронов сказал:

– Лермонтов тоже самореализовывался на Кавказе.

– Да. Кавказ нужен России, чтобы там умирали ее поэты.

– Слишком красиво сказано.

– Извини, – ответил я, переставая улыбаться. – Согласен. Я ж пресс-секретарь, я приучаю себя говорить 10 афоризмами. На самом деле там страшно, Миронов. Хуево там. Бабы плачут, в черное одетые. Грозный – город

плакальщиц. А тут, за тыщу километров, черные вдовы никого не интересуют. Наоборот, публика злорадствует. Ага, непокорные вайнахи хотели Ичкерию – так им и надо теперь!

Пахло дезодорантами, средствами для чистки ковров, новой дорогой мебелью. Охлажденным и очищенным воздухом. Немного пахло и сигаретами: приходившие на прием визитеры были люди суровые, много повидавшие и часто, наплевав на местные правила, курили за дверью пожарного выхода. И я ничего им не говорил: по кавказским понятиям младший не должен делать старшему замечаний.

Кстати, пришли и другие, несколько интеллигентных мужчин с учеными степенями, они присматривали за мной, чтобы я не облажался. Бислан не стал мне ничего объяснять, швырнул в гущу событий, как рыбак бросает сына с лодки в воду: плыви, как умеешь.

Я пока плыл.

– Слушай, – сказал Миронов. – Пока не забыл: подари мне фотографию. На память. Какую-нибудь настоящую чеченскую фотографию. Чтоб ты стоял, как положено, с «калашниковым», на фоне утеса и бурлящего горного ручья. В обнимку с товарищами по оружию, или как это у вас называется...

– Нет у меня такой фотографии, – ответил я. – Ни одной нет. Чужих снимков – сколько хочешь. Зачистки есть, мародеры есть, чеченский ОМОН есть, мэрия Грозного, городской рынок... Бислан есть... А самого себя нету. Как ты себе это представляешь? Чтобы я попросил какого-нибудь бойца сфотографировать меня «на память»? Он бы сразу понял, что я на их войне – турист. Приехал и скоро уеду.

– А ты уедешь?

– Нет. С какой стати? Какие фотографии, я не турист, я нанят работать чиновником. Представь себе, что Геббельс прилетает на Восточный фронт и просит ординарца сфотографировать его на фоне горящего Киева. На память.

– Да, – согласился Миронов. – Это глупо. Кто хочет заполучить весь мир, тому не надо фотографироваться на фоне отдельно взятого города. Ты прав. И ты молодец.

– Скажи это моей жене. Я уже месяц не приношу домой денег.

– Она поймет, – усмехнулся Миронов. – Она подобреет, как только ты станешь личным другом и секретарем президента республики. Лучше скажи: она не боится, что ты найдешь себе молодую красивую чеченку?

– Ты с ума сошел. Я за версту их обхожу. Молодых и красивых. Это Кавказ. Еще пристрелят, за невежливое слово. И потом, молодые чеченки все патриотки своего народа, они полны решимости рожать чеченских детей и восстанавливать численность населения республики.

– Эй, – сказал Миронов. – Ты перепутал. Я не журналист из газеты «Известия». Мне не надо красиво втирать про чеченский патриотизм. Я ведь тоже считаю, что они сами виноваты в своих бедах.

Мне захотелось положить ноги на стол, – будучи бизнесменом, я это любил. Но чиновники, наверное, ведут себя более прилично.