Ярость
Шрифт:
Кречет покачал головой, а наивный Коломиец переспросил:
– И такие все?
– Мир таков, такова и разведка. Потому такими страшными кажутся исламисты! Они не растеряли эти «устаревшие» понятия. Для спецслужб всего мира страшнее всего исламские террористы, ибо такой борец за идею может совершить теракт, а потом с чувством исполненного долга застрелиться. А диверсанты других стран не пойдут на опасное дело, если им не будут гарантированы по крайней мере два безопасных пути отхода… А спецслужбы по охране прежде всего перекрывают пути отхода, это проще всего.
Мирошниченко все подкладывал Кречету листки на подпись, тот быстро проглядывал, подписывал, некоторые комкал и молча бросал в корзину.
– А вот это, – объяснил Мирошниченко, – полный список священников… правда, высшего ранга, что готовы принять ислам… При условии, конечно, что их, как первых, зачислят в высшие иерархи мусульман. Гм… я думаю, что верховный имам всех мусульман на это пойдет. Даже с удовольствием. Больше чести обратить высокий чин, чем простого человека. А истинные мотивы… Религия – давно такая же политика, как и парламент или Дума. Есть же простаки, что верили царям, генсекам, президентам,
– Но-но! – прикрикнул Кречет. – Меня и эти достают со своими шуточками, так и ты туда же?
Оробевший пресс-секретарь захлопнул рот со стуком, словно пес, поймавший крупную муху.
– А что, я ничего…
– Как с казачеством?
– Самые последние сведения, – заговорил Мирошниченко очень серьезно, – не очень-то… Это же самое преданное власти, преданное до кликушества сословие! Умом, правда, и раньше не отличались, главными достоинствами были храбрость, верность слову, понятиям чести, славы. Потому там сейчас жаркие споры… кое-где перешли в драки, а то и вовсе берутся за оружие. То, что ислам поднял голову, рассматривается как оскорбление. Честно говоря, в ряде станиц вы, Платон Тарасович, хоть и позволили им вооружаться, но уже объявлены врагом ни больше ни меньше как всего русского народа – конечно же, православного, богобоязненного, уничижающегося. Но то, что президент объявил войну бандитам, мафии, проституции, наркомании, что первым заговорил о чести, доблести, служению Отечеству… Да и оружие позволил иметь одним росчерком пера! Словом, раскол прошел не по сословиям казаков, а по их сердцам. Самый болезненный, куда болезненнее, чем в Гражданскую…
Он был очень серьезен, тишина стояла почти гробовая. Кто-то шумно вздохнул, застеснялся и быстро опустил голову. Кречет криво улыбнулся, лицо было бледным, страдальческим, но сказать ничего не успел, в дверь заглянула Марина. Она по старой привычке предпочитала сообщать все лично, хотя на ее столе стояли переговорники, селекторы, компьютеры и прочие сложнейшие средства связи.
Ее лицо было встревоженное.
– Прибыл генерал Сагайдачный. Рвет и мечет. Что делать?
– Я его жду, – ответил Кречет. Его лицо помрачнело. Он коротко взглянул на нас, поколебался, махнул безнадежно рукой. – Зови.
Дверь распахнулась, словно ворвался штурмовой танк. Генерал задыхался от ярости, устрашающе огромный, широкий в плечах, грузный, как танкер, но все еще без живота, красное лицо было искажено, на лбу вздулись синие жилы.
– Почему, – рыкнул он люто, и жалюзи зазвенели тонко-тонко, – почему мне не выдали мой лист?.. Я сказал, что ухожу из армии!!!
Кречет поспешно увел его хитрыми маневрами подальше от нас, в другой угол зала, но генерал так орал и взревывал, да и Кречет не умел шептать, что мы, притихшие, как мыши, слышали каждое слово.
– Панас Назарович, – заговорил он льстиво, – ты мой первый и самый дорогой учитель!.. Я не посмел бы вмешаться… это олухи из канцелярии… Я все узнаю и поправлю… Ты же знаешь, как я тебя люблю и чту…
Он юлил перед ним, как молодой Дорошенко перед Сагайдачным, потомком которого, без сомнения, был этот разъяренный гигант. Он рыкнул:
– Так позвоните сейчас!
Он обращался на «вы», но не из почтительности, все это чувствовали, а явно не желая возвращаться к более теплым отношениям военного учителя и ученика.
– Все сделаю, – заверил Кречет. – Прости, голова трещит от дел… А что случилось?
Генерал задыхался от ярости:
– Ты еще спрашиваешь?.. Отечество продал!.. Веру нашу!..
– Я похож на торговца? – спросил Кречет.
– Тогда так отдал, предатель!
– Отечество я не предавал, – ответил Кречет, мы все ощутили, что голос его стал тверже. – Ты знаешь, что Отечество я не продал. А жизнь за него положу, тоже знаешь. Знаешь!
Сагайдачный прохрипел, на красном мясистом лице выступили крупные капли пота:
– Но веру! Веру нашу!
– И вера останется на месте, – заверил Кречет. – Разве гетман Сагайдачный вместе с татарами не ходил в походы на Польшу и Россию? Разве Богдан Хмельницкий не получил от польского короля золотую саблю с надписью «За храбрость» за ударный поход на Москву? А с ними опять же были татарские полки, что исповедовали ислам!.. Что с того, что в твоих воздушно-десантных будут и мусульмане?.. Разве они плохо дрались с твоими частями, когда те вошли в Афганистан? А в Чечне?
Сагайдачный смахнул пот огромной ладонью, мы видели, как сверкнули в воздухе мелкие капельки. Глаза навыкате смотрели с яростью, дышал шумно, огромный и странно поджарый, несмотря на исполинский вес.
– Мы только-только начали перенимать западный опыт, – прорычал он. – Американские инструктора приехали…
Кречет сказал неожиданно резко:
– Ты с этой верой… и западничеством… Знаешь, что во всей русской армии уже никто не закроет грудью дзот, не бросится со связкой гранат под танк, не кинется с факелом в пороховой погреб, только бы не дать его врагу?.. Так же, как не бросались американцы. Никогда. Им жизнь была дорога! А вот воины ислама бросаются на дзоты и с гранатами под наши танки!
Генерал рыкнул:
– Бьют американцы твоих воинов ислама!
– Издали. Крылатыми ракетами. А лицом к лицу кишка тонка. Исламскому воину честь дороже жизни, как было когда-то в русской армии… Я говорю о той русской, что еще до советской… У них сила духа выше! Да что там выше. У них она просто есть, а у американцев – нет. Как вообще у западных армий. Как нет теперь и у нашей. Это счастье наше, дурак, что мы все еще на распутье. Что можем выбирать! Были бы мы сыты – выбирать трудно, а вот голодным и босым…