Ярость
Шрифт:
И все было бы хорошо, но диссидентство – это и те, кто против Советской власти, и те, кто за, но хотел бы чуть иначе, и те, кто хотел бы вернуться в пещеры и взять в руки дубины… Рыбаковский начал рыться в своей генеалогии, а однажды объявил, что он из рода потомственных дворян, что в силу этого тоже дворянин, голубая кровь… Когда сказал это в первый раз, я пропустил мимо ушей, хотя и ощутил смутное беспокойство, а когда услышал в третий, то понял, что больше не приду в роскошный дом Рыбаковского, где меня всегда встречали хорошо, очень хорошо.
Когда общие знакомые поинтересовались, почему перестал бывать у Рыбаковских, я ответил, что не желаю быть принятым на кухне. И заходить с черного хода, как и положено челяди. Так и не поняли: на кухне только и пообщаться всласть, а черных ходов в современных квартирах давно нет, но Рыбаковскому передадут, а тот поймет.
– Думаю, понял, – сказал я вслух. – А если все еще нет… не у всех же такое обостренное чувство достоинства… то врежу в лоб. Так, мол, и так, Дмитрий Анатольевич. Вы – белая кость, я – черная. Я не желаю, чтобы кто-то смотрел на меня свысока не по своему уму или заслугам, а лишь по якобы благородному рождению. Вы, Дмитрий Анатольевич, желая облагородить себя таким недостойным образом, потеряете всех друзей… если еще не потеряли, у кого достоинство еще осталось…
Я перенес джезву к компьютеру, наконец-то включился, а пока хрюкал и неспешно перебирал папки, я насыпал сахар, распаковывал печенье. Хрюка села у стола, глядя на меня преданными глазами. Печенье оказалось запаковано иначе, чем я привык, я безуспешно драл его так и эдак, и Хрюка требовательно похлопала меня толстой лапой по колену.
– Сейчас, – пообещал я. – Но тебе знаешь что от печенья будет?
Ничего не будет, ответила она честным взглядом. Не жадничай.
Пришлось вытащить из холодильника последний кусок мяса. Хрюка набросилась с урчанием, умирает с голоду, видите ли, хотя скоро в двери не пролезет, я начал прихлебывать кофе, все тихо и уютно, как обычно…
И только одна мысль проскользнула тревожно: случайно ли позвонил Рыбаковский? Или как-то узнал, что я вхож к президенту?
ГЛАВА 15
В ноутбуке модем скоростной, переговоры оплачивает Кречет, и я после завтрака вошел в Интернет, около часа бродил по быстро меняющемуся меню. Я не хакер, да и не надо быть хакером, чтобы узнавать секретные сведения, нужно только уметь собирать и просеивать информацию.
Ближе к обеду я связался с канцелярией президента:
– Никольский на связи. Я бы хотел узнать…
– Минутку, – прервал меня бодрый энергичный голос. – Для вас сообщение. Если хотите хороший кофе, то знаете, где его найти. Я не понял, что это значит, но оставили его из…
– Я все понял, – прервал я. – Выезжаю.
– Что, простите?
– Говорю, я понял, кто оставил. Высылайте машину…
Сердце стучало часто, с удовольствием. Я внезапно ощутил, что мне почему-то захотелось ответить вот так, коротко и чуть ли не по-военному, что я и сделал, захотелось вылезти из раковины, и я сейчас вылезу.
В кабинете Кречета приглушенно работали три телевизора из десятка, за его столом бодались Яузов и Коган, рассматривая бумажонку, а Коломиец величаво разговаривал по переговорному устройству, осанкой давая понять невидимому собеседнику, что тому оказывают честь, позвонив из кабинета президента, и потому тот, ничтожный, должон бросить все и вся, выполнять быстро и с огнем преданности во взоре.
Кречет вошел бодрый, разгоряченный, словно только что упал-отжался, обрадовался:
– Виктор Александрович?.. Что-то случилось?
– Вы же знали, что приду, – уличил я. – Где обещанное?
– Уже смололи, – сказал он, защищаясь. – Старые запасы выпили эти двое крокодилов. Как компот хлещут! Нет, даже как пиво. Вот кто страну разоряет… Друзья, нам придется перебазироваться временно в другое здание. Недалеко, напротив. Тут мои ребята пошуруют, кое-что переставят. Не люблю я это золото и прочее хвастовство.
Охрана деликатно окружила нас еще в коридоре, я слышал, как вдоль стен унесся приказ обеспечить безопасность президента на территории Кремля. Генерал Чеканов, начальник охраны президента, пользовался случаем погонять своих разжиревших служак.
Ровные каменные плиты тянулись строго и торжественно во все стороны. Белые стены храмов и правительственных зданий вырастали словно сталагмиты из камня, устремлялись к синеве неба, там сверкали золотыми куполами нестерпимо радостно.
На всех фонарных столбах и даже на деревьях крохотные телекамеры, пусто, как в пустыне Гоби, только у собора слева копошится народ, строят, таскают, облицовывают. Еще один храм, чуть дальше, тоже в лесах, там заново покрывают золотом купола.
Я шел по каменным плитам, подогнанным с такой тщательностью, что не видел такой ювелирной работы даже в храмах Ватикана, с удовольствием дышал чистым воздухом, здесь его увлажняют и очищают, не считаясь с затратами, Кречет и Коломиец шли впереди. Кречет что-то втолковывал министру культуры, а Коган обогнал меня, шел сзади, его шея вытянулась, как у жирафа, а уши растопырились и двигались, как локаторы за вражеским самолетом.
– Мы слишком долго, – говорил Кречет напористо, – скрывали от народа, чтобы не пробуждать вражду к США, правду об экспансии. Это вы должны говорить всюду!.. Коган, отстаньте! Вы на Геббельса больше смахиваете… Но сейчас США сами с их продвижением НАТО нарушили неписаное соглашение… И потому мы вправе по всей массмедии сказать правду о том, зачем было создано НАТО на самом деле. Как и вообще горькую правду о том, ради чего начинаются войны…
– Все из-за женщин, – сообщил Коган им в спины.
Кречет отмахнулся:
– Сейчас принято считать, что в старину войны велись для захвата рабов, за выходы к морям, за перехват караванных путей, а со времен Крестовых походов войны пошли за идеи, будь это освобождение Гроба Господнего или от ужасов коммунизма… Увы, мир все тот же. Гитлер спешил сокрушить СССР не из-за коммунизма, он с ним прекрасно ладил: Польшу делил, хлеб и сало получал, пока бомбил Англию… Германии нужна была наша нефть, которой у них не было, наш хлеб, наше сало, наши богатства… Сейчас все это разжигает аппетиты у западных стран во главе с США. Для этого было создано НАТО…