Ярополк
Шрифт:
– Юстиниан терпел! Возничему Уранию была поставлена статуя как раз из чистого золота! – воскликнул Калокир.
– Да… Уранию из золота, а василевсам – из бронзы, Азастасию – подавно из железа. – Дука усмехнулся. – Ромеи – это ромеи. Их приговор на века… Нет, племянник, не станем тратить достояние на пустое. Лучше дом построить для солдат, потерявших в походах здоровье… А на ипподром я вместе с неким Александром съезжу. Тем более что обещают грандиозное.
На улицах Константинополя
Баян пробудился от жара: кирпичи жгли, пахло хлебом, горячим тестом и – морем. Баян отодвинулся от печи.
В сердце было сухо и пусто: даже сна не приснилось о родной стороне.
Подумал о ромеях: почитают себя самыми умными, а доброй печки не умеют сложить. Всю зиму от холода трясутся.
Зима, впрочем, уже миновала, но весенние ночи – сквозняк и сырость. Пожалуй, еще похуже зимы.
Баян выбрался из своего уголка. Его увидел пекарь, пустивший вчера обогреться. Улыбнулся:
– Сны видел?
– Не видел.
– Хлеб нынче румяный, на тебя похож. Вот тебе монеты. Сбегай на Босфор, купи у рыбаков рыбы.
Улицы были еще сумрачные, не проснувшиеся. Рыбаки жарили рыбу прямо на лодках, на огромных жаровнях.
Когда Баян вернулся, у пекарни уже толпились дети бедноты. Пекарня готовила хлеб из муки самого грубого помола. Часть этого бедняцкого хлеба пропекали еще раз, превращая почти в сухари – для солдат в их походной жизни, для дальних монастырей…
Дети стояли в нерешительности. Они принесли самые дешевые монетки, но хлеб снова вздорожал. Пекарям приходилось покупать муку из житниц куролапата Льва Фоки. Видя, что год засушливый и урожай будет самый жалкий, куролапат заранее скупил запасы зерна и муки и теперь богател, заставляя платить богатых и бедных шестикратную цену.
Пекарь увидел Баяна, взял у него рыбу, а детям сказал:
– На ваши деньги я могу отпустить малую толику хлеба… Но у хлеба, слава Богу, есть припек, и я дам каждому из вас по ломтю. Немного, но голод утолить хватит.
К пекарне подошли солдаты.
– Стойте! – приказали они детям, стали выводить каждого к печи, на свет, и внимательно рассматривать.
Баян успел проскользнуть за хлебы, приготовленные для двора патриарха. Святейший Полиевкт брал для себя и служителей своего патриаршего дома самый дешевый, подражая в этом праведном деле монофизиту Северу, который сместил Александрийского патриарха за неумеренность в жизни и за изощренное чревоугодие.
– Что-то ты нынче скупо кормишь! – сказали солдаты пекарю, не найдя того, кто им был нужен.
– Каков василевс, таковы и гулы в животе, – дерзко ответил пекарь. – Пусть дети перейдут улицу и попросят хлеба у моего соседа. Он вдесятеро богаче меня, печет самый лучший хлеб.
– А ну, кыш! – погнали солдаты детей к богатому пекарю. – Поглядим, прав ли ты, бедняцкий да солдатский хлебопек.
– А кого вы ищите? – спросил тот.
– Славянина. Певчего… Его кормили лучшим хлебом, а вот – сбежал.
На другой стороне улицы раздались веселые крики. Дети бежали россыпью, а за ними с метлами гнались служители богатой пекарни.
– Видели? – спросил бедняцкий хлебопек.
– Видели, – сказали солдаты, купили хлеба, посокрушались дороговизне и ушли.
Баян выбрался из укрытия. Пекарь посмотрел на него серьезно и спокойно. Дал целый хлеб из монастырского.
Надо было уходить, но Баян увидел, что подъехали на осликах продавцы дров. Подождал, пока они сгрузят хворост, и ушел с ними.
Продавцы дров везли свой все еще очень нужный товар на Босфор, в дом какого-то патрикия… Одна повозка была нагружена углем из дорогих пород дерева для жаровен.
Дворецкий показал взглядом на Баяна, чтобы он, чистый, в нарядном платье, занес корзину во внутренние покои.
Владелец дома, человек в летах, был в шубе из черно-бурых лисиц, накинутой на плечи, укрыт пологом из голубых песцов. Сидел на ложе из кости слона, с ободками из чистого золота, в руке он держал перо, кончик которого покусывал.
Баян зашумел углями, пересыпая в серебряные тазы, стоявшие возле двух жаровен.
– Тише! – зло зашипел комнатный слуга. – Господин сочиняет послание.
Патрикий вскинул глаза на Баяна и тотчас ушел мыслями в себя, провел левой рукой, длиннопалой, ослепительно белой, по мраморному своему челу и снова посмотрел на Баяна, но уже глазами, в которых был вопрос и какое-то воспоминание…
Торговец дровами остался доволен платой и дал своему нечаянному помощнику монетку за труды. Баян оглянулся, заметил движение среди дворни и кинулся бегом обратно в город.
Ему снова повезло. По дороге двигалась толпа людей. Люди были сердитые. Они шли на центральную площадь выразить недовольство дороговизной хлеба.
И снова Баян очутился на колоннадной улице. Здесь толпа сливалась с другой толпой, и все устремились на площадь к Большому дворцу. Баян не пошел. В толпе много соглядатаев, могут схватить, а ему надо было, изловчась, увидеть солдат из охраны василевса, варягов, славян. Эти не выдадут, отведут к отцу.
Ведь именно его товарищи увидели Баяна в храме Софии и на другой день привели отца и спросили:
– Что это за чудо, Знич? Это же второй ты!
Славяне называли друг друга старыми языческими именами, хотя все они были крещены по настоянию василевса и получили заступников на Небесах. Отцу досталось имя не такое звонкое, как прежде, но тоже выразительное: Уриил, что означает «свет Божий». Уриил был велик у Бога, архангел.
…Баян, набравшись духу, перебежал к лавке с книгами. Место шумное. Сюда приходили поспорить и послушать не только любители книг, но и сочинители и философы.