Чтение онлайн

Свенельд улыбался и молчал, но у Святослава за словом – дело. Тотчас поднялся и пошел поглядеть, чем Олег занят.

Княжич был на дворе с богатырем Чудиной. Посреди двора Чудина врыл столб, и Олег, наскакивая, крича, как воробей, рубил этот столб боевым топором. Шея тоненькая, ручки тоненькие, но жилистый. Топорик от столба не отскакивает, кромсает.

«Со Свенельдом оставить, так и Олег сгодился бы, – думал Святослав. – Но Ярополка нельзя обойти. Случись что – распри не миновать. Да и Свенельд на войне нужнее…»

– Дай-ка мне топорик! – попросил Святослав у Олега.

Княжич подбежал к отцу, глаза блестят, на верхней губе пот.

До столба шагов двадцать.

– Смотри! – топорик вонзился в столб на высоте человеческой головы. – Чудина, дай твой!

Богатырь подал князю свой топор.

– Тяжелехонек! Попробую.

Размахнулся со всего плеча. Топор вошел в дерево глубоко, точно над топориком Олега.

– Еще есть топоры?

Третий впился в столб над топором Чудины! Четвертый, пятый – и все в линию.

– Вот как научишься топоры метать, в поход возьму, – пообещал Святослав Олегу.

И услышал, как Чудина сказал гридням:

– Вам бы тоже поучиться у князя топоры метать. Ярила! Второй Ярила!

Святослав не подал вида, что слышит богатыря. Ярилой [51] его звали дворцовые гридни. За глаза.

Княгиня Ольга родила Святослава, когда князю Игорю было под семьдесят. Вот и говаривали: зачала Ольга Святослава в Ярилину неделю. Ярила похлеще Купалы. Недаром поют:

Ярила сын Сварога, но был во времена князя Игоря гридень, богатырь Ярила.

Не судил Святослав ни матушку свою: мать – судьба, ни гридней за пустомельство. Ярила – прозвище не обидное. Жар в крови – дело не худое, в голову бы не бросался. Князю голова нужна холодная.

…Землю ласкали ветры-тиховеи, когда княгиня Ольга пришла в Киев с обоими внуками, с Ярополком и Владимиром, с Малушей, с Добрыней.

С матерью разговор у Святослава был не простой, долгий.

– Мне – ходить во чисто поле, – сказал великий князь великой княгине, – а тебе – сидеть в Киеве, казну собирать для внуков. Ты мир блюди, а мне оставь войну.

– Почему ты идешь на буртасов?

– Да потому, что, когда отец был молод, буртасы половину войска его избили, а он не отомстил за русскую кровь, и ты не отомстила.

– Неужели тебе не страшны хазары?

– Побью буртасов, побью булгар, тогда можно в Итиль за белужьим клеем наведаться, в Семендер за сладким хазарским изюмом.

Ольга перекрестилась.

– Храни тебя Господь! Я много бы тебе сказала, но ты уже все решил… сам.

– Сам! – глаза у Святослава были жестокие.

– Я помолюсь о тебе.

– Я сам о себе помолюсь. Перуну.

Ольга снова перекрестилась.

– Святослав! Багрянородные василевсы потому и правят половиной мира, что их благословляет единый, истинный Господь Бог. Умоляю тебя, крестись!

Святослав покачал головой:

– Матушка, я – воин. Я – ровня каждому из моих дружинников. Не хочу, чтобы они смеялись надо мной. Мой бог – меч.

– А где епископ Адальберт? Куда ты его девал?

– Что же ты его с собой не взяла? На Купалу людей сек розгами, да он и с твоими христианами не ужился. Мне говорили: крестил не так. У вас-то окунают в воду, а он – обливал… Народ прогнал Адальберта. За Владимира тебе кланяюсь. Хоть братьев будет знать.

И пошел от матери князь Святослав со всею дружиной к идолу Перуну – серебряная голова, золотые усы.

Резали петухов, кропили кровью мечи, закаляли в священном огне.

Утром, без проводов, без шума, дружина князя Святослава и все его войско переправились через Днепр.

В Киеве с Ольгой, с княжичами остался воевода Претич.

В церквах молились о воинстве: о язычниках, о сыновьях.

Посреди земли, у небес посредине, над Окой-рекой, на высоком месте, на раменье [52] , стоит, соломой шуршит именитое село Карачарово.

С той горы, с той вотчины простосердечного племени муромы на погляд в одну только сторону полжизни мало, а иного чего небывалого, невиданного за Карачаровом исстари не водится.

Над светлынью Оки-реки, на зеленом бережку, на муравушке горевал свое горе, свеся ноги бесчувственные, печальник Илья.

Было Илье тридцать лет и три года. Рос он в младенчестве не по дням – по часам, а как пришло время на ножки встать, так ведь и встал, а ножки и подломись, не удержали дородного дитятю. Вот и сидел сиднем с младенческой поры, не ведая, как осушить материнские слезы, как развеять батюшкину кручину, а про свое горемычество уж и полдумы-то не думал.

Сидит Илья, дню Божьему радуется, и сам никому не помеха. Вокруг воробьи в мураве пасутся, пчелки мельтешат, а бабочки-то и на голову сядут, и на усы.

Набежит на солнышко тучка – ветер прохладой обдует, солнце выглянет – тоже благодать, тепло парное, Духмяное. Сосновый бор смолой дышит, река – кувшинками, пескарями.

Ковыряет Илья шильцем туесок, узор ведет по краю, а сам вдаль глядит. Уж так на краю-то синё, что и твердь как зыбь, как текучая вода, как воздух переменчивый.

Батюшка сказывал: принес-де Илью дитятей на бережок, а Илья от заречья во весь день глаз не отвел. Все Ручкою показывал на черту зубчатую, где муромские леса с небом сошлись.