Чтение онлайн

И вот как-то раз произошел у нас с женой серьезный разговор. Оказалось, что все эти годы она исподволь пыталась открыть мне глаза на самого себя, но, по-видимому, делала это чересчур деликатно. Теперь же выложила напрямик: если хочешь остаться врачом, переходи на настоящую лечебную работу.

Я и сам давно понимал необходимость этого. В тот вечер я окончательно пришел к выводу, что, засиживаясь в кресле начальника, рискую потерять не только квалификацию, но и Ларису, от которой и так уже в какой-то мере отдалился… Но эта опасность, слава богу, миновала — расстались так же сердечно, как пять лет назад в Ленинграде.

Почему я пошел именно судовым врачом? Честно говоря, из трусости. Признаюсь, я еще не преодолел в себе всех предрассудков. Неудобно как-то из начальника вдруг превратиться в рядового участкового врача или, скажем, в ассистента собственной жены, а? А на судне, как мне казалось, никакие сложные медицинские случаи меня не подстерегают. И ни перед кем не оскандалюсь и заодно освежу полузабытые знания, а там когда-нибудь начну работать по-настоящему. А оправдать этот шаг можно было бы желанием повидать мир.

…Делая заметки в своем блокноте о рассказе врача, я никак не мог отделаться от чувства некоторого недоверия. Конечно, он осознает свою ошибку, попытается в себе преодолеть мещанские предрассудки, однако навряд ли найдет силы окончательно порвать связь со своим бюрократическим прошлым.

…Вот уже несколько часов, как почти непрерывно воет наша сирена. Сыро, промозгло, температура воздуха немногим выше нуля. Это наше первое соприкосновение с ледяным дыханием Арктики. Туман стал еще гуще. Мир сузился до маленького серого круга, радиус которого не превышает пятидесяти метров. Все остальное скрыто влажной мглой. С мостика уже не разглядеть ни бака, ни юта. Мною овладевает чувство одиночества и покинутости. Предупредительные гудки сирены кажутся отчаянным криком о помощи. Хорошо еще, что радиолокатор позволяет не снижать скорость хода — льдины и прочие препятствия он «разглядывает» за пять миль.

Еще во время разгрузочных работ матрос Юрий Викторов почувствовал сильные колики в правом боку, однако не обратил на это внимания. Когда вышли в море, боль стала нестерпимой, и теперь даже самое осторожное прикосновение врача сопровождалось стоном. Галфин почти не сомневался, что у Викторова острый аппендицит. Стало быть, надо немедленно оперировать, пока не лопнул гнойник, а до операции — покой, пузырь со льдом.

Но это все было, так сказать, в теории. Практическая же сторона дела оказалась куда сложнее, и главным образом потому, что молодой врач не чувствовал в себе достаточно смелости.

— А вы уверены? — спросил капитан, услышав диагноз.

— Известны случаи, когда сильные рези в животе могут походить на аппендицит, — опустил глаза Галфин, — потому я и проверяю каждые полчаса температуру. И все же боюсь, что без операции не обойтись.

— Как же вы ее себе представляете?

— Надо вызвать самолет с хирургом и медсестрами.

Капитан большим пальцем указал на иллюминатор. Лишь теперь врач обратил внимание, что снаружи густой туман.

— Но он же пройдет… Какой прогноз?

— Ничего утешительного, — пожал плечами капитан. — Возможно, завтра…

— Так долго ждать мы не можем! — Галфин вскочил на ноги. — Разрешите связаться по радио? Проконсультируюсь со специалистом.

На судне и на берегу заработали телеграфные ключи, в обе стороны полетели радиограммы. Наконец перед Галфиным лежал окончательный ответ: «Судя по симптомам, диагноз не вызывает сомнений. В данной метеообстановке помощь с берега невозможна. Рекомендую немедленно оперировать». И подпись: «Хирург Галфина».

С этой минуты Галфина будто подменили, даже манера речи изменилась — пропали его обычные «понимаете ли», «не так ли» и «однако» после каждого слова. Врач отдавал четкие распоряжения, которым подчинялись все, капитан тоже. В ассистенты Галфин взял второго радиста и главного электромеханика — людей, привычных иметь дело с мелким инструментом, — и по совершенно непонятной причине еще и меня.

Машины застопорили: никакие сотрясения не должны были влиять на ход операции. Затем мы, ассистенты, помыли руки. Вошел Галфин: лицо бледно, но в темных глазах непреклонная решимость. Он привычно направился к ванне и… остановился как вкопанный. Лишь теперь он вспомнил, что правая рука у него в гипсе. Если он и заколебался, то не более чем на секунду. В следующий миг гипсовый лангет был взрезан и сорван.

Галфин приступил к операции.

Неужто это тот самый Галфвинд, у которого от «войны динамиков» нестерпимо разболелась голова?.. Нет, это был совершенно другой человек! Навряд ли он даже сознавал, что совершил нечто из ряда вон выходящее. Разве не первостепенная задача врача помогать страждущим? У самого где-то болит? Ничего, заживет, неженкам не место в медицине…

Матросу он сделал укол новокаина, и тот почти не почувствовал скальпеля. Зато выражение лица врача свидетельствовало о жестокой боли в поврежденной руке. Особенно когда требовалось покрепче держать скальпель или зажать пеаном перевязанный кровеносный сосуд. Не знаю, думал ли тогда Галфин, наш Галфвинд, о том, что у него смещаются несросшиеся кости, что он калечит себе правую руку?.. У меня же эта мысль не выходила из головы.

— Кетгут! — отчеканил врач.

Я понял, что операция подходит к концу. Насчет ее исхода сомнений быть не могло. Когда я снял с лица матроса марлевую повязку, то увидел, что он преспокойно улыбается.

Наложена последняя скобка.

— Перенесите его на койку, — распорядился врач, лицо которого показалось мне внезапно осунувшимся.

— А вам гипс на руку? — напомнил электромеханик.

— После, после, сперва надо передохнуть.

Мы осторожно перенесли матроса в лазарет. Через полуоткрытую дверь мне был виден врач. Он стоял перед зеркалом и изучал свое отражение. И я подумал, что в зеркале действительно совсем другой человек.

1958

Перевел Ю. Каппе.

Я ехал в Колку с твердым намерением ничего не писать. Праздновать так праздновать, как-никак День рыбака! Я оставил дома блокнот и ручку, а обглоданный огрызок карандаша, который случайно нащупал за подкладкой пиджака, выбросил в автобусное окно. И вечером, глядя концерт самодеятельности, отплясывая матросскую польку с неутомимыми колкскими рыбачками, чокаясь со стариками и беседуя с рыбаками про то, про се, я с нескрываемым чувством превосходства поглядывал на журналистов. Одни из них, улучив момент, забивались в какой-нибудь уединенный угол, спеша записать только что подвернувшуюся информацию. Другие приставали к рыбакам и работникам рыбзавода с нудными вопросами о плане и процентах, третьи ежеминутно пускали в ход фотоаппараты с блицами, выхватывая парочек даже из глубокой тени в парке.