Шрифт:
Евгений Попов
Яеныть
рождественская антиутопия
Представьте себе, товарищи, конец второго тысячелетия от Р.Х.!
И как роскошная машина одного богатого миллионера пересекает площадь Белорусского вокзала, ныне носящую гордое имя Колхозника Лукашенки.
Что? Как? Почему? Внезапно роскошная машина остановилась, взвыв тормозами. Но вовсе не потому, что какой-нибудь безработный бросился под ее колеса. В Москве действительно было тогда много безработных, но еще больше было красивых машин, и они всегда стояли на перекрестках, образуя пробки. Не то, что сейчас.
– Какая досада, яеныть!
– обратился миллионер Сидор Фофанович к шоферу и охранникам, но они, хоть и славились быстрой реакцией, неоднократно испытанной в классовых боях и других разборках, ничего на этот раз не успели ответить хозяину. Ведь около автомобиля вдруг оказался подросток, почти мальчик, одетый бедно, но чисто, весь в джинсовом, несмотря на легкий рождественский морозец.
– Яеныть, купите у меня журнал "Плейбой", маде ин Артем Троицкий, яеныть, - обратился он к миллионеру и его сатрапам, отчего развратный шофер, навсегда порвавший с рабочим классом и продавшийся буржуазии, быстро закрыл окно с помощью специальной электроприводной кнопки, перед этим высказавшись злобно:
– Развел Ельцин нищебродов!
Пустые печальные глаза мальчика потемнели, но тут же зажегся светофор, и машина мощно рванула вперед.
– Яеныть, сами вы гады, яеныть!
– лишь успел крикнуть, а также плюнуть ей вслед юный офеня, как тут же сильные накаченные руки втащили его в автомобильный салон по приказу миллионера.
– Нуте-с, что же, молодой человек, шкодлив, как говорится, как кошка, а труслив, как говорится, как заяц?
– лукаво заговорил буржуй и прибавил, обращаясь к шоферу:
Гони лошадей, Никитин!
Никитин и даванул педаль газа. А мальчик, как загнанный волчонок, забившись в угол натуральных кожаных сидений, больше за всю дорогу до самой Николиной горы не проронил ни единого слова.
И вот они уже вошли в роскошную виллу, прямо в ее - хотите верьте, хотите нет - постмодернистскую гостиную, подсвеченную мягким щадящим светом импортных ламп.
А перед тем, как упасть в обморок, мальчик все же успел выкрикнуть в ответ на приказание-предложение снять всю свою одежду:
– Яеныть, да вы что, совсем по жизни оборзели, козлы, яеныть?!
– Очнулся он в чистой мягкой постели, лежа головой на хрустящих от крахмала наволочках, в мягкой фланелевой ночной сорочке, с золотым украшением вокруг горла.
На него молча смотрели три пары глаз, одна из которых принадлежала портрету В.И. Ленина, вторая - Сидору Фофановичу, а третья - неизвестной старухе, похожей на отрицательного персонажа детского рисованного фильма ужасов.
– Нет сомнений, конечно же это он, сын несчастных Кати и Алексея! вдруг сказала, зарыдав, старуха и даже забилась в истерике.
Зато Сидор Фофаныч улыбался так искренне, что в нем решительно невозможно было признать вчерашнего сердитого старого человека ("angry old man").
И лишь много лет спустя, когда мальчик уже заканчивал заочное московское отделение Гарвардского университета и только что получил пост И.О. Начальника России, он узнал наконец всю правду о себе, потому что Сидор Фофаныч только тогда умер, а до этого все жил. Умер, естественно, при странных обстоятельствах, оставив племяннику вместе со всей этой правдой еще и значительное состояние, выражающееся в долларах, экю, юанях, а также большом количестве недвижимости по разные стороны океана. В чем парень, по совести сказать, не шибко-то теперь и нуждался.
– Дорогой племяш!
– писал Сидор Фофанович.
– Ты теперь уже совсем взрослый и имеешь право знать. Твой отец действительно был коммунистом и погиб на баррикадах Белого дома, вывалившись на них из раскрытого окна, где он махал красным флагом в честь победы трудящихся. От него остались на память лишь портрет Ленина работы неизвестного ученика Зураба Церетели да то наше фамильное словцо "ЯЕНЫТЬ", благодаря которому я и определил тебя (оно, как ты знаешь, вытатуировано у тебя где-то в паху).
А я, как видишь, пошел другим путем, равно как и вся страна, в которой наконец-то наступил внешний и внутренний мир. Ах, как жалко, что твои родители не дожили до этих наших времен благоденствия! Ведь твоя покойная мама, чтобы вывести тебя в люди, завербовалась в стриптизные заведения Украины да там и сгинула. А я еще долго искал тебя по приютам, детдомам и колониям малолетних преступников, потому что был влюблен в твою маму, отчего и не женился до самой смерти, проживая лишь, как с родным человеком, с нашей старой нянюшкой Ариной, что теперь похоронена за большие деньги у Кремлевской стены..."
... Дальнейшие строки этого послания в третье тысячелетие расплылись в глазах И.О. Начальника России. Он смахнул рукавом суконного "защитного" френча предательскую, непрошенную, скупую мужскую слезу, раскурил трубку и подошел к никогда не гаснущему окну своего служебного кабинета. На бывшую Манежную площадь опускались пушистые белые снежинки. Среди них торопились за новогодними гуманитарными подарками веселые сытые горожане с номерами на спинах добротных телогреек.
– И снова, как всегда, снег, как всегда, Рождество, и снова, как всегда, Россия, яеныть!
– еле слышно прошептал он, опасаясь понатыканных в кабинете "жучков".
Вот тут-то и ударили часы на Спасской башне! Вот тут-то все и началось, яеныть
декабрь 1998