Ядерные материалы
Шрифт:
– Опять в лифте лампу вывинтили! Хулиганы! И когда же кто-нибудь поставит нам домофон?!
"Коммунизм закончился, - мысленно ответил Сенчук.
– Теперь "кто-нибудь" - это вы сами, мадам".
Он снял замок с руля "Мерседеса", завел машину и неторопливо выехал со двора - окна квартиры покойника выходили на другую сторону дома.
Доехав до метро, аккуратно припарковал машину, закрыл ее, положив ключ в вещевой ящик и, прихватив пакет с продуктами, отправился в свое временное жилище.
Купленную горбушу и водку решил взять с собой в Москву - на поезд он успевал и уже утром должен был оказаться в столице.
Остались пустяки: развинтить кинжал, тщательно вымыть из вытравленного на клинке узора готической надписи - девиза СС, кровь, сменить замшевую упорную прокладку между клинком и рукоятью, а затем выбросить из окна поезда ключи и ботинки - он специально взял старые, разболтанные, а в саквояже лежала новенькая пара; вот, пожалуй, и все...
– Если ты рядом, старый товарищ, - пробурчал он, обращаясь к душе покойного, - то вини не меня, а свою несговорчивость. Скинь ты мне хотя бы и дощатый трап да пригласи на шканцы для зачитки приказа, я бы стал для тебя заботливее верной жены и доброй мамаши... Кстати, привет им! Я надеюсь, ты в добропорядочной компании.
КРОХИН
В московском аэропорте его встретила принаряженная в кожу и золотые браслеты шпана из банды Игоря и отвезла в загородный дом своего главаря, располагавшийся неподалеку от Рублевского шоссе.
Крохину предоставили уютную небольшую спальню, затем провели в подвал, где располагалась сауна и бассейн, и, как следует попарившись с дороги, он, отказавшись от ужина, улегся спать под невесомое, но теплое одеяло
Синтетическая подушка была упругой и мягкой, он сразу же оглох на ухо, прижатое к ней, и голову заполонила пустота стирающего все мысли сна.
Поутру, в одиночестве позавтракав в гостиной, совмещенной с хромированно-кожаным аппендиксом кухни-бара, он взялся за трубку телефона, усиленно раздумывая, кого из знакомых следует оповестить о своем возвращении в Москву. Мотивом -звонка являлось подспудное желание утвердить вновь обретенное это поэта и гражданина на родной земле.
Когда гудящий фон в трубке сменился визгом коротких гудков, он положил ее на место, с внезапной и отчетливой тоской уяснив: звонить-то некому!
Существовали, конечно, люди, готовые приветить его, искренне полюбопытствовать, где он пропадал и что делал, но отчего-то к общению с ними он не стремился. Наверное, потому, что знал наперед все обоюдные вопросы и ответы. Хотя что он мог ответить? Бичевал, мол, среди арабов, умнее и богаче не стал, выхожу на следующий зигзаг неприкаянного бытия... Возможно, такая информация поселит определенного рода оптимизм в некоторые одрябшие сердца: значит, не одни мы в дерьме, велик и прочен разрозненный наш коллектив, и счастья в мире - как платины в цинковом корыте. А потому - живы, и слава богу!
И кончится любой разговор одним и тем же: надо бы встретиться, позванивай, заезжай как-нибудь...
Он возвратился в иную страну, в иную эпоху, к иным людям, имеющим лишь знакомые внешние приметы, но и не более; прежним оставался лишь он сам, как заплутавший во времени странник - уже забытый и отчужденный от нового бытия старых знакомых.
Однако, вопреки сознанию оторванности от всего прежнего, непоправимо былого, вопреки всякой логике, в нем неожиданно и глупо возникло острейшее желание позвонить бывшей жене.
Предлог для звонка в конце концов имелся: как-никак, а их связывал сын...
Телефон жены не отвечал, пришлось связаться с одним из общих приятелей, и тут выяснилось, что экс-супруга со всем семейством два дня назад отбыла на отдых в Эмираты.
Положив трубку, он зашелся в приступе беззвучного, похожего на плач, смеха, представляя, как бы встретился в том же "Холидей Инн" с этой компанией... Дружная семья благочинных тружеников, пребывающая на отдыхе, и о"местный бомжующий элемент...
Да, хороша была бы встреча, ставящая жирную и безжалостную точку в одной из частей его жизненной эпопейки...
Ему стало невыносимо, до слез горько.
Вот же дурак! Все профукал! Самоубийственно и вздорно!
И только сейчас открывается, что единственная женщина, которую он любил, да и любит сейчас, как бы ни было муторно в том признаваться, - бывшая, увы, жена. И замены ей нет. И не будет, потому что потеряна она бесповоротно и навек. И все, чего сейчас желается, - чтобы она знала о его покаянии.
Нет на земле ближе ее... О том и не подозревающей. А ведь если она и припомнит его в разговоре, к примеру, с нынешним своим мужем, то - со снисходительным смешком: дескать, была же напасть!..
Взгляд его упал на видеокамеру, лежавшую на полированной плоскости приземистого комода из карельской березы.
С отчаянием неожиданного прозрения подумалось: "А может, точка поставлена в той самой части эпопейки, что предшествует эпилогу? Чем закончится грядущий рейс и вернется ли он из него?"
Его обдало мистическим холодком предчувствие скорой погибели. Но не страх перед смертью охватил на миг обмершую душу, а тяжкое осознание одиночества и безвестной кончины, не отмеченной ничьей скорбью о ней...
И захотелось вставить в камеру кассету, рассказать все, что бередит его душу, перед фиолетовой линзой объектива, оставив таким образом для утраченной и навсегда любимой, своеобразную предсмертную записку в том варианте, что с недавней поры стал возможен благодаря достижениям научно-технического прогресса...
Неуверенно усмехнувшись, он набрал номер некоего Геннадия - арендатора своей квартиры: следовало решить вопрос с авансом за следующий месяц.
Телефон арендатора был плотно занят, и, послонявшись по Дому, Крохин решил поехать к своему подселенцу вслепую, решив, что, не застань он его, все равно куда лучше побродить по городу, нежели сидеть сиднем у телевизора с сигаретой.
Геннадий, открывший дверь, был одет в наспех наброшенный на плечи плащ.
– Оказывается, я вовремя!
– сказал ему Крохин вместо приветствия.
– Ты на выходе?