Я вернусь...
Шрифт:
В общем, сказав "А", нужно было как-то добираться до конца алфавита. Юрий глубоко вдохнул, резко выдохнул, залпом допил кофе и сказал:
– Понимаете, есть люди, которым эти деньги действительно нужны. Жертвы катастроф, наводнений, террористических актов... Должны же существовать какие-то, я не знаю, счета, фонды... Словом, я намерен перевести все деньги на эти счета, но так, чтобы они гарантированно пошли на дело, а не осели в карманах у местного жулья. Скажите прямо: вы можете мне в этом помочь? Сумма вашего гонорара значения не имеет, я понимаю, что дело непростое...
Пока он говорил, с лицом Андрея Никифоровича происходили странные метаморфозы. Поначалу оно выражало лишь вежливую профессиональную заинтересованность; затем, когда Юрий добрался до сути, у господина адвоката на мгновение откровенно отвалилась челюсть, но в следующую минуту он снова овладел собой и вернул лицу прежнее индифферентное, с легким оттенком профессионального любопытства, выражение. Изумление осталось лишь в самой глубине его прозрачных серых глаз – там, куда посторонние заглянуть не могли.
– Дело-то как раз простое, – сказал он задумчиво, – и много я с вас за него не возьму, но... Вы это серьезно?
– Вполне.
– У вас что, идиосинкразия к деньгам? Аллергия к нормальной человеческой жизни? Святые нынче не в почете, Юрий Алексеевич. Особенно анонимные святые. Имейте это в виду! Вы... О, черт, я даже не знаю, что сказать! В каком подвале вы провели последние пятьсот лет, сэр рыцарь? В какой гробнице?
Юрий встал. Что-нибудь в этом роде следовало ожидать. Сытый голодного не разумеет, особенно в наше время. Ладно, обойдемся без этого хлыща... Ишь, книгами обставился! Дать бы тебе в рыло...
– Сядьте, – сказал Лузгин. – Сядьте, сядьте, разожмите кулаки, успокойтесь.
Юрий не спешил садиться, но кулаки разжал. Они у него, оказывается, и впрямь были стиснуты, да так, что побелели суставы. В полной, так сказать, боевой готовности...
– Вы не обижайтесь, – сказал Лузгин. – Если разобраться, так это вы нормальный, а я – не вполне. Но поймите и меня тоже! Мне ведь по роду моей деятельности каждый день приходится заниматься делами совсем иного толка... Каждый тянет одеяло на себя, да что там тянет – зубами рвет! А тут вы... Погодите, дайте подумать... Да сядьте вы, наконец, что вы торчите столбом!
Юрий сел, опять борясь с мучительной неловкостью. Адвокат был прав и говорил искренне, а вот он выставил себя полным идиотом. Если ты считаешь, что совершаешь благое дело, чего тут стесняться? Зачем психовать, как будто ты и впрямь явился к врачу со своим, будь он неладен, геморроем, а добрый доктор, вместо того чтобы назначить лечение, вдруг принялся над тобой потешаться? Да кто тут потешается? Ну, обалдел человек немного от неожиданности, так оно и понятно: не каждый же день при нем вот так миллионами швыряются!
Адвокат тем временем действительно впал в продолжительную задумчивость. Он теребил то кончик носа, то верхнюю губу, поправлял узел галстука, барабанил пальцами по столу и вообще выглядел озадаченным. Наконец он заговорил, но сказал совсем не то, что ожидал услышать Юрий.
– Послушайте, – сказал он, – извините за любопытство, но вы часом не... э... гм... Словом, что это у вас с нижней губой?
Юрий невольно дотронулся пальцами до упомянутой губы, которая все еще сохраняла некоторую асимметричность, и угрюмо сказал:
– В ресторане подрался. А какое это имеет значение?
– Да ни малейшего, – почему-то обрадованно сказал адвокат. – А впрочем... Заступались ведь, наверное, за кого-то?
Юрий неловко повел плечами. Ну вот, опять то же самое. Впрочем, воспоминания о новогодней ночи и последовавшей за ней утренней потасовке с Мироном действительно не могли служить предметом гордости.
– Так я и думал, – сказал Лузгин. – Ну-с, вот что, Юрий Алексеевич. Я вам, конечно, помогу, грех не помочь в таком... э... благородном деле. Дьявол, слова-то все какие-то затертые! Но дело и впрямь благородное, и я сделаю все, что могу. А могу я, поверьте, немало, и компьютер, – тут он усмехнулся, тонко и умно, но теперь уже не просто дружелюбно, а действительно дружески, – компьютер у меня, как вы заметили, имеется. Так что с технической частью проблем не возникнет, да и с юридической, я думаю, тоже. Знаете, меня даже подмывает отказаться от гонорара, но это послужило бы дурным прецедентом, да и секретарша моя, боюсь, меня бы не поняла. Посему деньги я с вас, конечно, возьму, но в количестве чисто символическом и для того, чтобы не нарушать мною же установленные правила. Вот-с... Что же касается дела, то я должен сначала навести кое-какие справки, определить, так сказать, основные направления работы... Всем этим я займусь сегодня же и, скажем, к будущему вторнику буду готов представить на ваше рассмотрение список потенциальных... э... адресатов.
– Ко вторнику?! – удивился Юрий. – Так это ж почти неделя!
Лузгин опять усмехнулся, на этот раз грустно.
– Перевести деньги с одного счета на другой – минутное дело, – сказал он. – Если у вас при себе генератор паролей, это можно сделать буквально сию секунду. Но вы же сами высказали вполне определенное желание обезопасить переводимые суммы от посягательств всевозможного... гм... жулья. А вот это уже будет посложнее, чем набрать на клавиатуре компьютера определенную комбинацию цифр. Тут нужна разведка, Юрий Алексеевич, и притом разведка тщательная: что за фонд, кто учредитель, кто открыл счет, кто имеет к нему доступ, какая у фонда репутация, в каком состоянии финансовая отчетность и как поживают подопечные этого фонда... А вы говорите – неделя! Да мне придется бросить все и заниматься только вашим делом, чтобы успеть к следующему вторнику!
– Извините, – сказал Юрий. – Я действительно не подумал. Наверное, время значения не имеет. Во всяком случае, я не собирался устанавливать какие-то твердые сроки...
– Да нет, все верно, – сказал Лузгин. – Чем скорее, тем лучше. Чего тянуть? Не то швейцарцы, чего доброго, заинтересуются, что это за денежки у них в банке хранятся, и – р-р-раз!
Он сделал молниеносное движение рукой, как будто муху на лету поймал. Юрий кивнул: он сам неоднократно думал о том же.
Они договорились о связи, и Юрий ушел. Лузгин попрощался с ним тепло и даже с оттенком почтительности, как человек, расписывающийся в своей неспособности совершить подвиг и провожающий на этот подвиг кого-то другого, более для этого дела подходящего.
Когда дверь за посетителем закрылась, Андрей Никифорович еще немного посидел неподвижно, давая ему время покинуть контору, а потом громко запричитал, обращаясь к пустому кабинету:
– О-бал-деть! О Русь святая!.. О родина, когда ж ты поумнеешь?!
Он крутанулся вместе с креслом вокруг своей оси и с размаху вонзил пятерню в свою прилизанную прическу, приведя ее тем самым в полнейший беспорядок. Секретарша прибежала, встревоженная его возгласом, и стала в дверях.
– Зинаида Александровна, – сказал ей адвокат, – счастье мое, надежда моя и опора! Имейте снисхождение к инвалиду умственного труда, накапайте пять капель для успокоения нервов!