Я танцую

Пум-пум-пах-пум-пурум-пах. Пум-пум-пах-пум-пурум-пах. Я танцую. В полуразрушенном городе, на хрустящих обломками улицах я кружусь в сомнамбулическом танце, и растрескавшийся асфальт рокочет под моими ступнями. Я как ветер. Я как дерево, изгибающееся по ветру. Я как источник, бьющий вверх.

Что? Вы хотите узнать мое имя? Их много. Их очень много. Сейчас я Шива, грозный Шива, и танец мой — тандава. Я танцую на пепелищах погребальных костров города, моего города, и Ганг вытекает из моих спутанных волос. В руке моей трезубец, змеи шевелятся моей шее, горит всевидящим огнем мой третий глаз, и с моего тела сыплется мелкий пепел, когда я танцую, крутясь, как поземка. Ибо сейчас я Шива, и танец мой тандава, что символ космического порядка. Я Шива. Я танцую.

Ко мне приближается фигура. Это Христос.

— Здравствуй, Шива!

— Здравствуй, Христос!

Молчание. Он не знает, о чем говорить. А я танцую. В это время я танцую, и пепел с моего тела падает на его белые одежды.

— Ты все танцуешь? — говорит он наконец.

— Ведь в космосе должен быть порядок.

— Но порядок — это Господь, — говорит он, и из его рта вылетает пар, распадаясь морозными кристаллами.

— Нет, — говорю я, — ибо Бог — лишь ипостась Вселенского Порядка.

Он молчит. Я кружусь на цыпочках, не касаясь земли, моей земли.

— Ты не прав.

Как долго он молчал, чтобы изречь эти слова! Но ведь пока он молчал, я танцевал.

— Иди, человек. Я — время, всеуничтожащее время. Твой черед прошел. — Я говорю эти слова, внутренне удивляясь, как он сам не догадался не спорить со мной. Ибо я действительно Время.

Он ушел. А я уже святой Витт. Страшный в своих дергающихся конвульсиях, я двигаюсь по неправильному кругу на замусоренной паперти храма города, моего города. Статуэтки святых лопаются через секунду после того, как них наступила моя нога. Я святой Витт. Я танцую.

Кто на этот раз? Это Моисей. Он подходит ко мне и не здоровается. Я не гордый. Я здороваюсь первым.

— Здравствуй, Моисей!

— Здравствуй и ты, Витт!

— Святой, — добавляю я с не очень характерной мне усмешкой.

— Святой? — Он удивлен. — Но ты ведь был человеком?

— Да, Моисей. И ты тоже.

— Что же теперь?

— Теперь я танцую.

— Боже! — восклицает он, поднимая руки кверху. — Господи сил! Когда это кончится?

— Никогда, — отвечаю я. — Это будет вечно.

Он опускает голову. Он уходит. А я смеюсь. Я смеюсь. Нет, они не глупы. Просто он не понимают сущности моего танца. Я смеюсь и танцую. Ибо я Атум. Я могу себе позволить роскошь немного посмеяться. Я — нечто темное, аморфное, призрачное, но в то же время существующее, я ношусь в каком-то диком, варварском танце по улицам города, моего города. Я, Атум, танцую и смеюсь. Ибо я очень сатиричен сейчас. Во мне клокочет смех! Ха-ха-ха! Так я смеюсь.

— Здравствуй, Атум. — Это Зевс.

— Ха-ха-ха! — смеюсь я. — Здравствуй, Зевс!

— Смеешься? — Голос его полон укоризны. — А в это время…

— Знаю, знаю. — Облако моего тела молниеносно облекает древнюю колонну, подчиняясь своему собственному ритму. — Я знаю, Зевс.

— Что же ты тогда… танцуешь?

— Ха-ха-ха! — заливаюсь я пуще прежнего. Ох уж этот Зевс! Такой шутник!

— Что ж, смейся, Атум. — Голос уходящего Зевса печален. — Тебе можно смеяться. Ты один имеешь на это право.

И он признал это. Он тоже признал мое неоспоримое право. Я понимаю его.

Я танцую. Я Шива, грозный Шива, и танец мой — тандава, оргиастический танец тандава, символ космического порядка. Много тысяч лет прошли в Мире, а я все танцую на хрустящих осколками улицах города, моего города, моего мертвого города. Я танцую, и мировой порядок не колеблется. Я танцую, и всякая вещь сменяется вовремя. Я танцую, и многочисленные лжепророки приходят, уходя в срок. Ибо я Шива, многорукий Шива, черный, грозный Шива — созидание и разрушение, творец и уничтожитель. Стирающее все Время.

Я Шива. Я танцую. Танцую. Пум-пум-пах-пум-пурум-пах. Пум-пум-пах-пум-пурум-пах.