Чтение онлайн

Вот поэтому я люблю садиться в вагон на станции Калининская, куда поезда приходят не из безвременья, а с настоящей живой земли. Зимой на Калининской вагоны тяжело дышат и мелко дрожат, холодные, запотевшие, покрытые узорной изморозью. Летом они запыленные, ласково теплые, и по полу летает тополиный пух. А сейчас они были просто мокрые, и струйки катились по стеклам и резиновым прокладкам дверей, обещая настоящую дорогу.

Я сошел на Студенческой и увидел, что напротив станции, рядом с поликлиникой, открылся новый магазин. Огромная вывеска — «Магазин „Рассвет“. Все для слепых». Эта вывеска меня ужасно расстроила. Было в ней что-то бездумное, и мне вдруг стало обидно за слепых и за тех хороших людей, которые придумали для них специальные приборы, книги и таблицы и добрый труд которых осквернила плоская фантазия чинуши, ответственного за социальный прогресс среди обездоленных людей. Это же ведь надо придумать такое — магазин для слепых назвать «Рассветом»! Я плюнул от досады и вошел в подъезд поликлиники.

Потом я разговаривал с медицинским регистратором Князевой, подсчитывал, прикидывал и понял, что должен чувствовать слепой в магазине «Рассвет»…

Ряды стульев в длинном коридоре зубоврачебной поликлиники были пусты. Из кабинета с табличкой «Стоматолог О. Абуладзе», держась за щеку, вышла женщина. Я выключил пропагандистский стенд с рекламой своевременного зубоврачевания и пошел в кабинет.

Абуладзе разговаривал с кем-то по телефону.

— Гаумарджос, гаумарджос, шени… Хо, батоно! — кричал он в трубку и весело хохотал. Прикрыв микрофон ладонью, он спросил меня: — Вы от Воскресенского?

— Дело в том, что я…

— Садитесь, дорогой, садитесь, — он указал на зубоврачебное кресло. — Я сейчас…

В зубоврачебном кресле мне делать было нечего — зубы у меня все здоровые. Но, оглядевшись, я стула не нашел и обреченно уселся в кресло. А он все разговаривал по-грузински и все время смеялся, синкопируя гортанную речь постоянным возгласом: «ара, ара!» — отрицательно качая головой — видимо, ему предлагали что-то очень смешное и совсем ненужное, а он все время отказывался.

Наконец он положил трубку и, направляясь к умывальнику, сказал нараспев, как давным-давно кричали во дворах старьевщики:

— Зубы выдираем — починяем — заменяем! Доставайте свои зубы, мой дорогой, смотреть будем… — и намыливать смуглые красивые пальцы.

— Видите ли… — начал я, но Абуладзе снова перебил меня:

— Знаю, знаю, дорогой. Николай Иванович уже говорил мне, что вы трусишка. Но вы не бойтесь, я только посмотрю.

Абуладзе говорил почти без акцента, и лишь манера разговора да некоторая гортанность выдавали в нем кавказца. Я смотрел на него, машинально покручивая бесчисленные рукоятки и рычажки зубоврачебного механизма, и решал — воспользоваться мне возникшим недоразумением или не стоит.

Наконец я сказал осторожно:

— Я к вам заходил в начале месяца…

— В начале месяца я был в отпуске, — довольно сказал Абуладзе, размял сигарету, прочно уселся на белую тарелку вращающегося табурета, закурил, явно расположенный к неспешной беседе со знакомым какого-т мне неизвестного, но, по-видимому, значительного Николая Ивановича.

— Хорошо отдохнули? — вежливо поинтересовался я.

— О, замечательно! И в доме отдыха побывал, друга в Ленинграде навестил. Погуляли-и… — мечтательно прикрыл глаза пушистыми длинными, просто девичьими ресницами Абуладзе. И пояснил доверительно: — Он как раз «Волгу» получил…

— Ну-у! — «пощупал» я почву. — «Волга» — это вещь!

— Ах, какая вещь! — с восторгом закричал Абуладзе. — До Москвы за восемь часов доехали!

Я переспросил с сомнением:

— За восемь? Что-то больно скоро?

— Пожалуйста, не удивляйтесь, дорогой. На сто сорок шли, — с горделивой скромностью сказал Абуладзе.

— Неужели сто сорок? — все-таки «удивился» я.

— Именно, — подтвердил Абуладзе. — Это все Алеша — поковырялся полчаса в моторе — как зверь тянуть стала, — и добавил с нескрываемым восхищением: — Вот что значит классный автомеханик!

Легко дававшаяся игра уже захватила меня, и я сказал мечтательно:

— Я бы тоже в Ленинград съездил. Остановиться, жаль, негде. У вас-то друзья…

— Друзья ни при чем. Я, как князь, в «Астории» жил, — сказал Абуладзе хвастливо и взял с инструментального столика шпадель.

— Одну минутку…

— Я же сказал вам — не бойтесь. Открывайте рот!

— Я не боюсь. Я хочу вас спросить…

— Ничего не надо спрашивать. Я только посмотрю…

Все-таки я спросил:

— Вы почему не были прописаны в «Астории»?

— Что-что? — Абуладзе был явно озадачен.

— Я спрашиваю, почему вы в «Астории» не прописались?

Он некоторое время оглушенно смотрел на меня, потом нащупал вопрос-ответ:

— Простите, но Николай Иванович… Вы ведь от Николая Ивановича?

— Нет, Отари Георгиевич. Это недоразумение… — спокойно сказал я.

— Тогда я не понимаю, что вам нужно…

— Мне нужно узнать, почему вы не прописались в «Астории».

— Ничего не понимаю, — растерянно развел руками Абуладзе. — А кто вы такой?

Я сказал с нажимом:

— Я — следователь.

— И вы — ко мне?! — не удержался от нелепого вопроса Абуладзе.

Я промолчал. Абуладзе вдруг взорвался:

— В чем дело, не понимаю?! Что у вас там, в «Астории», случилось? Пальму из кадки украли?

— Там много чего случилось, — сказал я задумчиво. Абуладзе пожал плечами:

— Ну, что же, могу объяснить. В «Астории», как всегда, не было мест. Но там занимал отдельный номер друг моего отца. Вот у него — на диване — я и жил.