Чтение онлайн

– Значит, это он... – пробормотала она. – Точно он?

– Ручаюсь всей моей инквизиторской честью и опытом, что я нашёл преступника, – сказал торжественным тоном Кнотте и для усиления эффекта ударил себя в грудь правой ладонью.

Инквизиторская честь Кнотте! Ха! Смешно. Если бы на одну чашу весов положить эту его предполагаемую инквизиторскую честь, а на вторую пушинку с голубиного пера, то эта честь взлетела бы высоко в небо, словно Икар на новеньких крыльях. Но на этом расследование завершилось, и маркграфиня, не сказав нам больше ни слова, покинула подземелья ратуши.

В Лахштейне начался дождь. Наконец-то. После жарких недель, которые высосали жизненные силы из людей, животных и растений, в конце концов пришли грозы. И ливни, настолько обильные, что высохшие улицы города превратились сначала в быстрые потоки, а потом в вязкие болота. Но никому это не мешало. Я видел десятки детей, и даже взрослых, которые с глупым восхищением на лицах сидели в этом болоте или бросались друг в друга комками грязи, как в зимнее время люди бросаются снежками. Уже вечером того же дня, когда из сине-стальных облаков хлынули первые струи дождя, на рынке в Лахштейне начался радостный праздник, а люди стояли в потоках воды, подставляя лица ударам ливня. Ну и кроме того пролилось целое море вина и пива, и радости не омрачил даже тот факт, что от удара молнии сгорели два дома и погибли трое горожан. и это было сочтено невысокой ценой за то облегчение, которое принесли грозы.

Под утро я возвращался в корчму, напившийся, словно слепень, и полностью счастливый, когда увидел, как из одного из элегантных домов выходит Легхорн в окружении нескольких дворян и женщин, нравы которых, очевидно, были легче, чем их наряды. А учитывая, что они были почти голые... Судя по диким крикам, взрывам гомерического хохота и шатающейся походке, вся компания перед этим немало выпила. Легхорн уронил полураздетую девушку, которую нёс на плече, отошёл на несколько шагов, и его вырвало посреди улицы столь обильно, что он напоминал в этот момент установленную в фонтане горгулью. Только доверенный маркграфини извергался красным потоком, избавляясь от явно избыточного вина.

– Так делали римляне! – Крикнул он и блеванул снова. – Чтобы очистить желудок и ум! Бери пример с хороших образцов. – Он ещё раз засунул себе пальцы в рот. – Я могу в любое время, – пробормотал он. Почти в тот же миг его взгляд встретился с моим, и я вспомнил все те ситуации, когда его рвало после того, как он видел трупы. Легхорн вынул руку изо рта, и по его лицу пробежала тень. Но он тут же просиял.

– Господин инквизитор! – Взревел он. – Выпейте с нами за поимку Мясника! Лахштейн теперь свободен!

В его глазах я видел не только веселье, но и что-то типа глумливого удовлетворения, какое может испытывать человек, который только что обманул ближнего своего, и который прекрасно знает, что обман сойдёт ему с рук. Я только махнул рукой, отвернулся и быстрым шагом направился в сторону квартиры, уже не обращая внимания на подзадоривающие крики товарищей Легхорна, а также на писк одной из женщин, которая кричала, что её лоно жарче костра, и она с удовольствием запалила бы от него инквизиторский факел.

Возможно, я должен был притвориться, что ничего не произошло, что у меня не возникло никаких подозрений, или даже - даже, поскольку так и было - уверенности. Может быть, мне следовало развлечься с Легхорном и его приятелями, надеясь, что опьянённый алкоголем дворянин станет менее осторожным, чем обычно. Но в то же время что-то мне подсказывало, что Легхорна не удалось бы спровоцировать, что, несмотря на опьянение, он сохранил врождённые инстинкты хищника, которые не позволили бы ему подставиться под выстрел. Единственное, к чему это могло привести, это то, что он насмехался бы надо мной на языке, который могли бы понять только мы. Вот почему я вернулся в гостиницу и сразу пошёл в свою комнату. У меня был способ убедиться в правдивости своих подозрений. Способ рискованный, болезненный и, что ещё хуже, не гарантирующий удачи. Вся эта история могла закончиться таким результатом, что я умру или буду тяжело ранен, ничего при этом не достигнув. Так стоила ли свеч такая игра? Разве меня волновал захолустный городок Лахштейн и то, что в нем погибли три, тридцать или триста женщин? Да хоть бы и три тысячи! Разве этот факт имел или мог иметь какое-либо значение для моей жизни? Стоило ли рисковать жизнью и здоровьем во имя раскрытия истины? И даже не во имя раскрытия истины, но лишь питая скромную надежду, что эта истина будет раскрыта.

– Я слишком молод, чтобы умирать, – прошептал я про себя.

В Академии Инквизиториума меня научили в какой-то степени контролировать свои путешествия в иномирье. По крайней мере, я уже не впадал в спонтанный транс, над которым не был властен никоим образом. Но я по-прежнему боялся этого так сильно, что меня тошнило при одной мысли, что я мог бы отправиться в подобное путешествие. В действительности они длились очень недолго, но в моём сознании превращались в бесконечность. Особенно учитывая почти невероятную боль, о которой нельзя было сказать, что она обжигает, пронзает, колет или режет моё тело. Она его заполняла. С ног до головы. Это была боль, о которой можно сказать только одно: нестерпимо. Но, однако, я должен был её терпеть, ибо в противном случае я потерял бы здоровье, а вероятно, также и жизнь.

До поступления в Академию Инквизиториума мне доводилось испытывать эти пугающие трансы, во время которых мой разум или моя душа переселялись в мир удивительных форм, подвешенных либо спрессованных в удивительном пространстве, наполненном цветами, которых, как правило, не видит человеческое зрение. В этом пространстве обитали существа, между которыми я мог свободно перемещаться, но были и такие, с появлением которых я мог только молиться, чтобы они не заметили моего присутствия. Мастера инквизиторы Академии научили меня жить с моим даром или проклятием, но не смогли или не захотели научить меня свободно его использовать.

Казалось даже, что они считают этот дар чем-то вроде изъяна. Несомненно, однако, что используя эти навыки, я помог бы расследованию. Этого было достаточно, чтобы я впал в транс, концентрируя мысли и чувства на оружии, которым убивали девушек. Это оружие должно быть магически связано, и связано чрезвычайно сильно, с убийцей. По нити, тянущейся через сферы иномирья, я дошёл бы от орудия убийства до преступника. Так значит... топор?

Я задумался. Нет, топор не мог быть орудием убийства, если Мясником и в самом деле был Легхорн. Трудно представить, чтобы после каждого расчленения жертвы дворянин относил оружие в квартиру Неймана. Так значит тот огромный, зловеще выглядящий топор на самом деле не играл никакой роли в деле? Был лишь предлогом, чтобы направить мои подозрения в сторону Неймана? Написал ли записку, которая подсказала мне обыскать квартиру художника, сам Легхорн, или это было дело рук одного из конкурентов художника, а Легхорн воспользовался представившейся возможностью? Хм, это в данный момент было не важно. Важен был тот факт, что у меня не было точки привязки. У меня не было предмета, который бесспорно и в то же время очень сильно связывал бы убийцу с его жертвами. Такими предметами не могли быть медальон, платья и даже волосы. Идущие от них нити могли бы привести меня к виновному, но также могли ввести в глубокое заблуждение. Если бы я мог безнаказанно входить и выходить из иномирья, тогда я позволил бы себе проверить все возможности. Но я не собирался рисковать болью и потерей жизни, чтобы потом заключить, что ни к чему не пришёл.

В общем, я вдохнул с облегчением. Я доказал сам себе, в полном соответствии с правилами логики, что использование моего сверхъестественного дара было бы лишь ненужным риском. А то, что эту логику мощно подпитывал страх, это уже другое дело.

Так или иначе, я решил поделиться с Кнотте моими сомнениями в отношении Легхорна. Этого требовала от меня элементарная порядочность и уважение если не к Кнотте (ибо к нему уважения у меня не было ни на грош), то к самому расследованию.