Чтение онлайн

– Фамилия, конечно, смешная, но чеховская. Наполовину. А на другую половину – фрейдовская, хе-хе. По телевизору не слышали? Странно.

– А меня зовут…

– Стоп, – сказал Борис Марленович. – Я хочу, чтобы сегодня вы были просто Свободой. Позвольте мне так и называть вас, а? Для меня это важно.

– О'кей, – сказала Свобода и улыбнулась. – О'кей. Как дела, Борис?

– Неплохо, Свобода. Может, прогуляемся вместе?

– Вообще-то я работаю, – сказала Свобода и оглянулась на фотографа.

В руках Бориса Марленовича появился плотный белый конверт.

– А я и предлагаю вам работу, – сказал он.

– Какую еше работу? – нахмурилась Свобода.

Борис Марленович откашлялся.

– По специальности, – сказал он с улыбкой, протягивая конверт Свободе. – Освободите меня на несколько минут от одиночества. Больше я ни о чем не попрошу, обещаю.

Свобода настороженно взяла конверт, заглянула в него и несколько раз моргнула зелеными веками.

– Вы что, арабский принц из Сибири? – спросила она.

– Арабские принцы у меня в приемной сидят, – сказал Борис Марленович. – Между правыми и левыми радикалами. Так что?

– Богатый парень, – сказала Свобода. – Понятно.

Дойдя до ограждения, за которым плескалась темная вода, они оперлись локтями о деревянные перила.

– Только не подумайте, что фотограф состоит при мне сутенером, – сказала Свобода, вглядываясь в разноцветные огни Бруклина на той стороне Ист-Ривер. – Просто сейчас не сезон. Вы первый раз в Нью-Йорке? Хотите, я расскажу, что мы видим вокруг? Видите вон те желто-белые огоньки? Это River Cafe. А этот мост…

– Знаю, – перебил Борис Марленович. – Имени Бруклина. Я вам про него такое могу рассказать, чего вы сами не слышали.

– Например?

Борис Марленович солидно откашлялся.

– Ну например… э-э-э-э… Может, знаете, в начале века был такой поэт Маяковский? Он про этот мост стихотворение написал. Так и называлось – «Бруклинский мост». И, значит, в этом стихотворении негры, то есть афроамериканцы, прыгали с Бруклинского моста в Гудзон. От невыносимой легкости бытия. Обратите внимание, прыгали именно в Гудзон, хотя здесь Ист-Ривер. Три мили, значит, пролетали – через весь Манхэттен. Между прочим… э-э-э… у вашего Кастанеды дон Хенаро прыгал на семь миль дальше, зато у нас на пятьдесят два года раньше.

– Интересно, – улыбнулась Свобода. – А в музыке вы так же разбираетесь, как в поэзии?

– Еще бы. Вот эта песня, например. Которую на том паруснике крутят… – Борис Марленович кашлянул еще раз. – Это Леонард Коэн.

– Поразительно, – сказала Свобода, уже с искренним любопытством глядя на Бориса Марленовича. – Действительно, это Коэн. А про что эта песня, тоже знаете?

– Конечно… э-э-э… Челси хотел. То есть хотел не Челси, а Джанис Джоплин. Но в гостинице Челси… Да. Короче, была такая певица, Джанис Джоплин, у которой был с Коэном роман. Они любили друг друга в этой гостинице. Вам нравится Коэн?

– Не то слово, – сказала Свобода и вздохнула. – В свое время я мечтала снять на сутки тот номер в Челси, где они встречались. Но потом поняла – он всегда будет кем-то занят.

– А вы знаете – сказал Борис Марленович, – у меня такое чувство, что, если мы поедем в эту гостиницу прямо сейчас, этот номер будет свободен… Я повторяю, такое чувство, что этот номер будет свободен через… Сколько туда ехать? Минут двадцать? Через двадцать минут.

Номер и правда оказался свободен, только почему-то не прибран. Похоже, постояльцы покидали его в спешке – кровать была в полном беспорядке, на полу валялся мужской носок и несколько новеньких стодолларовых бумажек, а электрочайник, стоявший на стойке сразу за дверью, был еще теплым. На вкус Бориса Марленовича, привыкшего к более строгим интерьерам, номер выглядел необычно – зеркальная стена над изголовьем кровати отражалась в такой же зеркальной поверхности напротив, из-за чего казалось, что кровать стоит в туннеле, с двух сторон уходящем в меркнущую бесконечность.

– Кровать-то могли бы и прибрать, – буркнул Борис Марленович.

Свобода осматривала комнату с живым интересом. У окна стоял журнальный столик и два кресла – на одном валялась большая плюшевая обезьяна, похожая на бруклинскую тетку Микки Мауса, а на другом лежала девственная скрипка из клееной фанеры, явно не знавшая даже игрушечного смычка. На столике между ними почему-то лежала пара очень подозрительных игральных костей.

Борис Марленович тихонько прочистил горло.

– Ты что, простужен? – спросила Свобода. – Все время кашляешь.

– Нет, – сказал Борис Марленович. – Я просто подумал, э-э-э… что неубранная кровать – это символично. Помнишь, как в этой песне? Giving me head on the unmade bed while the limousines wait in the street… [2]

Свобода посмотрела на Бориса Марленовича пустыми зелеными глазами.

– Насчет лимузина – это красиво совпало, – сказала она, кладя ему на плечо нежные пальцы. – А вот насчет giving you head… [3] Даже не знаю. Вообще, это не в моих правилах. Но раз уж у нас сегодня такой вечер караоке… Давай так – если ты помнишь, что в песне дальше…

– You told me again that you prefer handsome men, – быстро сказал Борис Марленович и облизнул пересохшие губы, – but for me you would make an exception. [4]

– О'кей, – сказала Свобода и улыбнулась. – Я сделаю для тебя исключение.

Коридор, перекрытый с двух сторон охраной, был пуст – только перед самой дверью в номер стояли референт и парень в белой куртке официанта, слишком тесной для его спецназовских габаритов. Перед парнем был сервировочный столик на колесах, на котором лежала коробка конфет, бутылка шампанского в ведерке и что-то еще, накрытое белой салфеткой.

– Але, пятый? – шепотом говорил парень в маленькую рацию, глядя в мятую бумажку. – Все готово. Сверяем по списку. Роза и шоколадки из песни «Everybody knows» – седьмая позиция. Есть. Крэк с лубрикантом из «The Future» – восьмая позиция. Есть. Шампанское – просто так… Нет, скрипку не поджигали… А потому, баран, что это не burning violin [5] из «Dance me to the end of love», которая номер двадцать три, а plywood violin [6] из «First we take Manhattan» – номер девять… Все. Понятно – вносим только по команде… Слушай, Вань, я не врублюсь никак – а кто такой этот Коэн? Что значит – who by fire? [7]