Чтение онлайн

–  Была!
– вдруг вскрикнула тощая.
– Точно была. Я видела. Быстро так, деловито, озабоченно прошла… По сторонам не смотрит, никого не видит… Большой, видите ли, человек, - с осуждением произнесла женщина.

–  Большой человек?
– удивился Юферев так простодушно, так невинно, что не ответить ему было просто невозможно.

–  Господи-и-и!
– протянула толстуха с таким пренебрежением, что каждый сразу бы оценил ее недовольство вчерашней гостьей.
– Большой человек! За версту видно, какой она человек!

–  И какой же?

–  Шелупонь, - отрезала толстуха, из чего Юферев понял, что и она видела гостью, ее мнение о ней тоже невысокое, можно даже сказать, презрительное.

–  Старая?
– спросил Юферев таким тоном, что женщины должны были понять - он вполне разделяет их мнение.

–  Она?
– Толстуха повернулась к нему массивным своим телом и некоторое время смотрела на следователя подозрительно-изучающе, словно он произнес нечто такое, что сразу его выдавало.
– А кого вы называете старой? Я, к примеру, старая?

–  Вы?
– Юферев взглянул ей в лицо и с удивлением увидел, что глаза у толстухи в самом деле молоды, озорны и насмешливы, что старухой-то ее назвать и в самом деле нельзя.

–  Да! Я, по-вашему, старая?

–  Мне кажется, мы ровесники, - смутился Юферев или сделал вид, что смутился.

–  С вами?!
– воскликнула толстуха сипловатым голосом.
– Ошибаетесь… Я, наверное, все-таки маленько постарше.

–  Разве что на пару лет, - великодушно заметил Юферев.

–  Так вот вчерашняя девица… Тридцати ей все-таки нету, помоложе она будет, учитывая шустрость… Но к тридцати дело идет, никуда ей, голубушке, не деться от тридцати годков-то!
– сказала женщина с непонятным торжеством.

–  В этом дворе, в этом доме раньше вы ее не видели?

–  Нет, не видела.

–  Короткая стрижка?
– как бы вспомнив, спросил Юферев.

–  Да нет, патлатая!

–  Рыжая?

–  Вряд ли, - с сомнением просипела женщина.
– Светлая - да, но рыжая?
– спросила она у себя.
– Нет, не рыжая.

–  Плотненькая такая девочка?

–  Это да, с мясцом баба, во всяком случае, тощей не назовешь, - подтвердила вторая женщина.

–  Крашеная?
– с надеждой спросил Юферев.

–  Крашеная?
– переспросила толстуха.
– Не могу сказать… Сейчас вот дайте мне фотку - не узнаю, лица не видела. А если вот так пройдет по дорожке - тут уж не ошибусь.

–  Постойте, постойте, постойте, - зачастила тощая женщина.
– Ведь что получается… Это что же получается… - Она посмотрела на Юферева заблестевшими глазами.
– Я вам сейчас такое скажу, такое скажу, что вы криком кричать будете! Лешка, наш половой бандит, к ней приставал вчера!

–  Верно, - солидно кивнула толстуха.
– Это и я видела.

–  Лешка Якушкин из семнадцатой квартиры. Он ко всем бабам пристает, и к ней тоже приставал. Вот он распишет ее что твой живописец!

–  Якушкин из семнадцатой?
– повторил Юферев, чтобы не забыть, записывать ему сейчас не хотелось, он знал, что, как только достанет блокнот и ручку, разговор тут же прекратится, женщины замкнутся и будут опасаться каждого собственного слова.

–  Точно, он!
– сказала, как вбила гвоздь, соседка по скамье.
– Болтун, пьяница и лодырь!

–  Хулиганит?
– спросил Юферев.

–  Он тихий пьяница и тихий приставала. Как я понимаю, ничего ему от баб и не нужно, только бы потрепаться, поулыбаться, за локоток подержаться…

–  Учится? Работает?

–  И отучился уже, и отработался.

–  Один живет?

–  А на что ему жить-то, будь он один?
– резонно спросила старуха.
– С папой живет, с мамой.

–  Сколько ж ему лет, Якушкину-то?

–  Тридцать пять - тридцать семь… Где-то он в этом возрасте.

–  Чем занимается?

–  Шатается.
– Женщина чуть шевельнула тяжелыми плотными ладонями, как бы разводя их в стороны, как бы показывая, что этим объясняется вся жизнь Лешки Якушкина.
– Но парень неплохой, вы поговорите с ним, он вам эту красавицу так распишет, что вы ее из тысячи узнаете.

–  Она была с сумкой?
– спросил Юферев, вспомнив, что если девица действительно показывала Апыхтиной телеграфный бланк, то ведь где-то должна была его держать.

–  С сумкой?
– переспросили женщины в один голос.

–  Не видела, - пояснила толстуха.
– Патлатая она была.

–  И губы крашеные?
– подсказал Юферев.

–  Патлатая, - твердо повторила женщина и снова уставилась в пространство маленькими своими неподвижными глазками.

Юферев хотел было еще что-то спросить, но воздержался. По каким-то признакам он понял, что разговор исчерпан и дальнейшие его вопросы будут только раздражать женщин.

–  Спасибо, - сказал он, поднимаясь.
– Авось еще встретимся, авось еще удастся поговорить.

–  Что Николаич-то, держится?
– спросила тощая женщина совсем другим тоном - участливым и жалостливым.
– А то я столкнулась с ним у лифта - совсем плохой мужик, совсем плохой.

–  Уже лучше, - сказал Юферев и, махнув рукой, направился к первому подъезду, где, по его прикидкам, должна быть семнадцатая квартира.

–  Не застанете, - раздался сзади какой-то сдвоенный голос, видимо, обе женщины вразнобой произнесли примерно одно и то же.
– Опоздали маленько.

–  Где же он спозаранку?

–  Там, где все приличные люди, - рассмеялись женщины сдвоенным смехом.
– Похмеляется.

–  Где?

–  В конце дома направо и опять направо… Десять минут вдоль улицы, а там забегаловка… «Пища» называется… Вот там он и питается.

–  Как мне его узнать?
– спросил Юферев.

–  Узнаете, - рассмеялись женщины.
– Без труда узнаете. Его нельзя не узнать. Все его узнают. Только папа с мамой не узнают, когда он вечером возвращается.

Забегаловка «Пища» создавалась, судя по всему, не единым духом. Вначале это был просто громадный железный контейнер. В нем прорезали дыру для двери, потом еще одну дыру для витрины, потом маленькую дыру для вентиляции.