Выбор
Шрифт:
Боря все обдумал, кивнул решительно.
— Заверни эту гадину — и идем.
— Куда?
— Если Маринушка у себя сейчас… вот туда и идем.
— Зачем?
— Затем. Ты эту пакость жечь будешь, я — смотреть. Раз уж предложила, давай и сделаем. Мне в доме моем такая нечисть не надобна!
— Боря…
— Лучше сразу увидеть, да убедиться, чем думать, сомневаться, себя терзать.
— Ты… к ней пойдешь?
— Нет, Устёна. Таких ходов по всем палатам, как дыр в заморском сыре, и в моих покоях такое есть, и в царицыных — последняя надежда на спасение.
— Так она сюда и попадала через те ходы?
— Да, наверное… Я ей все показал, боялся за нее. Бунты были, случись что — в потайном ходе и спрятаться можно, и отсидеться.
— Боря…. А в Сердоликовой палате такие ходы есть?
— Две штуки.
— А ведут они куда?
— Один ход в мои покои, второй за стену.
Устя кивнула.
Мало пока сказано… она еще узнает, и проследит, и любимого в обиду не даст. А покамест дело делать надобно, не разговоры пустословить.
— Идем?
— Идем, Устя.
Покои царицыны роскошные, богато украшенные, каждая табуреточка резьбой покрыта, каждый завиток позолочен, аж глаза слепит.
Устя в глазок потайной поглядела: Марина сидит, у зеркала большого, франконского, вся в белом, волна черных волос по спине льется, две служанки ей ногти на руках подпиливают да полируют, третья ноги массирует…
Хороша собой царица.
А в белом и вовсе ангелом смотрится, отлично знает она о красоте своей, умеет пользоваться. Боря один раз взглянул — и отвернулся.
— Устя… помочь?
Не хотелось ему смотреть, сил душевных не было.
Он-то любил. А она?
Неужто все игрой было? Подлостью? Приворотом, колдовством заугольным? В глаза о любви говорила, за глаза силу из него сосала…
Устя кивнула.
Поняла, царю хоть чем отвлечься надобно.
— Лучинкой эту тварь подпали… вот так.
Борис повиновался, ткнул лучинкой горящей в брюхо твари, с удовольствием даже. Ужо тебе, гадина проклятая!
Паук заниматься пламенем не хотел, словно бы лапами дергал, корчился, и настолько это было омерзительно, что Борис даже от боли своей отвлекся. И не понял даже сразу, что случилось…
Вой такой был, что стена не спасла от него, не уберегла, даже дрогнула, кажется.
Устя ничего сделать не могла, она палочками паука держала крепко-крепко, словно могла эта тварь упасть и сбежать… а может, и могла, кто ж его знает? Корчился он ровно как живой.
А Борис к глазку прильнул.
И…что тут скажешь-то?
Марина на полу билась, выгибалась, служанки в стороны разлетелись, по стенам жались… царица то дугой изгибалась, то по полу каталась, выла жутко, на губах алая пена выступила… стража двери отворила, да и замерли на пороге. А как тут быть, когда царица?
Она ж… ее ж… вот как тут схватить-то?
Наконец вчетвером одолели, к полу прижали, а тут и Боре на плечо рука легкая легла.
— Догорело.
— Устя… она это?
— Она. Поспешать тебе надобно, Боря.
— Куда?
— Меня проводить и к себе бежать бегом. Сейчас к тебе кинутся, о Марине расскажут…
Борис только за голову схватился. Он и не подумал о таком-то… да и как тут подумаешь?
— Устя… да, конечно. Пойдем, провожу я тебя, и приду завтра, так же, вечером.
Устинья кивнула и молча за ним поспешила. И как же благодарен Борис ей был за это молчание! Никаких слов ему слышать не хотелось.
Пусть жена давно изменяла, пусть давно из него силу пила, да он-то об этом только сейчас узнал! И с этим жить предстояло, сколь отмерено.
Уже перед дверью потайной Устинья к царю повернулась, руку ему на плечо положила.
— Не вини себя. Чтобы ведьму распознать надо или святым — или волхвом быть, а никто другой не справится, другого она оборотает, да и погонять будет.
— Устя…
— Уж ты поверь мне. Тут любой бы поддался. Не себя вини — того, кто тебя к ней привел, а может, и он не знал. Ведьмы… они хорошо прячутся, дано им такое, не то б давно их перебили.
На миг пальцы на его плече сжались — и Устя в комнату свою скользнула.
Борис за ней дверь закрыл — и на секунду слабости одолеть себя, наружу показаться позволил. Пока не видит никто, к стене прислонился, простонал глухо.
Маринушка!
За что?!
Ведьма?
Так-то оно так, а никто ее не заставлял Борису вредить. Ему самому, лично. Допустим, надобно ей силу из людей пить. Но ему она в любви клялась…
Никогда Борис никому в том не признается, но Марину он казнить будет не за ведьмовство, а за обман. За ложь в глаза. За любовь притворную…
Остальное уже потом.
Успел Борис вовремя. В дверь крестовой комнаты стучали уже, пока еще робко, нерешительно, чай государь тут не баб валяет, он молится!
Потом сильнее застучали, но Борис уж отряхнулся, волосы пригладил, дверь открыл.
— Боярин Пущин? Что случилось, Егор Иваныч?
— Не вели казнить, государь, а только беда у нас.
— Какая?
— С царицей неладное.
Боря кивнул, не замечая взгляда удивленного. Боярин Егор не такой реакции ждал. Да скажи ему еще месяц назад, что у царицы хоть ноготок сломался — царь бы огневался, к жене бегом побежал. А сейчас едва идет, спокойно так, вразвалочку…
Неужто повезло им?
Разлюбил царь свою рунайку?
Боярин Пущин еще с отцом Бориса дружил, самого царя несмышленышем помнил. И любил, чего уж там! Как мог, так и заботился о Борисе, и рунайку его терпеть не мог!