Выбор
Шрифт:
Илья ее приобнял легонько.
— Ты мне потом подскажи, что доченьке надобно, как устроить ее лучше? Нянюшка уж вовсю хлопочет-суетится, да мало ли что упустим?
— Подскажу, Илюшенька…
Как-то само собой Варенька маленькая на руках у Ильи оказалась, заворковала что-то…
— А глазки у нее мои, не иначе. Серенькие? Поголубеют потом?
Мигом все глазки углядели, заохали…
А Устинью боярыня Татьяна поманила. Устя кивнула, да и за ней выскользнула, в отдельную горницу прошла, поклонилась привычно.
Мол, слушаю тебя, боярыня.
Татьяна тянуть не стала.
— Ты брату подсказала, как поступить?
— Он и сам неглупый, боярыня.
— Не додумался б он. Ты подсказала, на тебя он поглядывал.
Устя промолчала. Говоришь ты, боярыня о брате моем. А услышать-то ты что желаешь?
Боярыня продолжать расспросы не стала, поклонилась в пояс.
— Благодарствую, Устинья Алексеевна.
Устя едва не зашипела.
Не по чину то. И боярыня ей кланяться не должна, и не так все… быстренько сама земной поклон отмахнула.
— Прости, боярыня, а только рада я, что ты не прогневалась. Не хотелось мне, чтобы за спиной у брата, да невестки поганые языки помелом мели, вот и посвоевольничала.
— Хорошо ты, Устинья, придумала. Машенька у меня младшенькая, последыш… баловала я ее, берегла от всего, вот и получилось… что есть.
Боярыня дальше досказывать не стала. Да Устя и так поняла.
И судьбы иной боярыня хотела для дочери, и огневалась на глупую, и просто злилась, что так-то, и языки чужие были злее пчел. Вот и шипела боярыня, вот и не радовалась ничему.
А сейчас, вроде как, и тучи расходятся.
Да, не князь Илюшка, но все ж в палаты царские вхож. А ежели Устинья замуж выйдет, как шепоток по столице ползет… Машку они тогда, оказывается, выгодно замуж выдали.
И подругам — змеюкам подколодным, теперь отвечать можно, как положено. Да, молодежь не стерпела. Ну так… мало кто до свадьбы-то девкой оставался, ей про то ведомо. Когда б Машка раньше призналась, раньше б и свадьба была. И внучку признали, все ж за нее душа тоже болела.
Алешка-то Заболоцкий — тот ясно, за что старается. Денег ему Никола предложил.
А вот Илья… тот по-разному невесту мог принять. И никто б его не упрекнул, в жене он полный хозяин. И сестра его постаралась. А могла б Машку вконец заесть, беззащитная она, Машка-то…
— Так хорошо же все получилось, боярыня? — Устинья смотрела невинно. — Плохо, что Илюшка до свадьбы не дотерпел, мог бы и посвататься, как положено, да боялся, наверное. Все ж не такие мы богатые, а предки… знатность на хлеб не положишь. Зато теперь у Вареньки все хорошо будет. А как отец дом новый на Ладоге молодым поставит, обещался он, так и вам в радость будет к дочке заглянуть, внуков понянчить? А может, и дочери что хорошее подсказать?
— Сегодня у меня еще одна дочка появилась, когда не оттолкнешь.
— Рада буду, боярыня.
Женщины молча друг друга обняли, Татьяна Устинью по голове погладила, едва не заплакала от счастья тихого.
Хорошо все у молодых?
Вот, пусть так и остается. Пусть ладится. А кто им мешать будет, того хоть боярыня, хоть боярышня с костями сожрут, не помилуют!
— Пойдем, мин жель, развеемся немного! Сегодня вдова Якобс свой дом для молодежи открыла, вино есть, а какие девочки там будут — восторг!
Фёдор даже и не задумался — кивнул раньше, чем слова Руди дослушал. И как тут не согласиться? Тяжко сейчас в палатах, тошно, невыносимо, ровно черной пеленой все кругом покрыло, затянуло, и света под ней нет, и радости.
После убийства боярина Данилы царица ровно сама не своя, то молится, то рыдает, то снова молится.
Боярыни ближние рядом носятся, хлопочут, ровно курицы, крылышками хлопают, слезы ей вытирают, все ж люди, все понимают — больно бабе. Хоть и царица она, а больно. Сына она любит, брата любила. Мужа уж потеряла… а кто еще у нее остался?
То-то и оно, что никого более. Раенские — родня, конечно, а только не так уж, чтобы сильно близкая, ими сердце не успокоится.
Сначала думали, было, отбор для царевича перенести, да и свадьбу, а только царица быстро одумалась. Ногой топнула, сказала, что внуков увидеть хочет! И Данила б того же хотел!
Плохо, что не женат был дядюшка. Как ни пыталась матушка его оженить, все отказывался, да отнекивался, увиливал да изворачивался. А теперь вот и совсем, помер, род не продолжив.
И этого ему сестра так же простить не могла, Федор в этом точно был уверен.
Выла ночами, тосковала, на Феденьку срывалась по поводу и без повода, а то и при нем рыдать принималась — тяжко!
— Пойдем, Руди!
Руди тоже тяжело гибель приятеля перенес. Тосковал о веселом дружке Данилушке, хоть виду и не показывал, старался. Фёдор знал, ради него друг себя превозмогает, ради него улыбается, веселья ищет. Чтобы уж вовсе тяжкой плитой на плечи горе не легло…
— Собирайся, мин жель. Говорят, весело будет.
А что Фёдору собираться? Только в наряд лембергский переодеться.
Рождественский пост.
Веселиться-то хочется, а все питейные заведения и закрыты. И бордели закрыты.
Грех это.
Нельзя.
Разве что с черного входа, потихоньку, крадучись… что ж это за радость такая? Когда ни музыки веселой, ни танцев лихих, ни подшутить над кем…
Это для лембергцев и джерманцев такое хорошо, они там все ровно вареные, веселиться не умеют. А Феде и радость не в радость, когда все тихо кругом.