Выбор
Шрифт:
– За такую картину я не дам франка, а десять су – самая ей цена!
– Помилуйте, – вырываясь из давящего смеха, возразил длинный с молотком, – десять су надо отдать за раму да тридцать за холст, если за картину вы платите десять су, то получается целых полфранка.
И снова волна смеха навалилась, народ поприжала, всех голоса лишив.
– Итак, цена предложена. Медам, медемуазель, месье! Полфранка, раз… полфранка, два.
– Даю франк! Повешу эту картину в своем сортире!
В ответ – смех до икоты.
– Два франка! Буду спрашивать своих гостей, что в этой картине не так. Я просто повешу ее вверх ногами, и пусть кто-нибудь догадается!
– Три франка!
– Четыре.
– Пять франков!
Смех стихает. Насмеялись. Одна и та же шутка, повторенная десять раз, не смешит.
– Семь!
– Восемь.
Когда из заднего ряда хохмы ради прокричали десять франков, было уже совсем не смешно. Это звучало уже неприлично.
Потому больше не смеялись.
Но цена названа, и длинный с молотком должен довести представление до конца – таковы правила аукциона:
– Итак, медам, медемуазель, месье, предложена цена в десять франков. Цена неслыханная на нашем аукционе. Но что ж. Десять франков, раз…
И тут в правом дальнем углу поднялась рука.
В бордовой тьме большой человек у входа поднялся, за великолепным занавесом нащупал пожарный щит, деловито снял с двух крючков красный топор. Большим пальцем левой руки попробовал лезвие. Остроты топора не одобрил. Ясное дело, топор пожарный никогда в деле не был. Для порядка тут вывешен. Пора в дело пустить. Посмотрел большой человек на мальчика Руди, вскинул-взвесил топор на больших ладонях, улыбнулся. Его лицо рассечено старым шрамом через лоб, левую бровь, щеку, ноздрю и губы. У него толстые губы и там, где их рассекли, вывернуты наружу. Он улыбается непонятной улыбкой, которая воротит изуродованные губы, в страшную гримасу.
Внимание дам – большому человеку.
Так бывает: идешь болотом, а змея поглощает лягушку. Жутко. Но интересно.
Потому постараемся понять восторг в широких кошачьих зрачках: сейчас всеобщий женский любимец вышибала Гейнц на роскошном ковре зарубит мальчика. Это так ужасно. И так необычно. Жутко. Но интересно. Вышибала Гейнц его зарубит прямо тут, среди бронзовых статуй, среди картин, вызывающих острые желания, среди серебра и хрусталя. И тут же у столиков мальчика разрубят на части и завернут в ковер…
Не понял длинный с молотком:
– Вы что-то желаете сказать?
– Я ничего не желаю сказать. Я просто желаю купить эту картину.
– Вы желаете заплатить больше десяти франков за эту мазню?
– Я желаю заплатить больше десяти франков за этот шедевр.
– Хорошо. Пожалуйста. Одиннадцать франков!
Тут же поднялась рука в другом углу.
– Двенадцать.
Но и первая рука не опускалась.
– Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.
Оба господина рук не опускали. И тогда длинный с молотком объявил:
– Двадцать франков!
Столь высокая цена не смутила обоих.
– Двадцать пять, тридцать пять, сорок.
В зале зашептались.
Идет вышибала Гейнц меж столов, и глаза женские восторженные с его мускулистой спины, с огромных рук, с красного, игрушечного в этих руках топора – на мальчика в дождевом плаще, неизвестно как тут оказавшегося.
Сжался Руди Мессер в комочек. Первый раз крылья смерти над собою ощутил. Не было в нем страха. В такие моменты не страшно. Когда все потеряно, бояться нечего.
– Пятьдесят! Шестьдесят франков!
Кто-то в тишине закашлялся нервно.
– Восемьдесят пять! Девяносто!
Когда длинный объявил сто, зал замер. Но торг продолжается:
– Сто десять франков! Сто двадцать! Сто тридцать!
Стенографисты в таких случаях зафиксировали бы движение в зале.
– Двести! Двести двадцать! Двести сорок!
Есть такая ситуация: все вокруг прямо из ничего делают счастье и деньги, а тебе, дураку, непонятно, как это делается. И тогда к сердцу волнение подступает. Взволновало зал. Господин в правом углу – явно русский. По морде видно. И в левом углу – тоже русский. Цена уже проскочила пятьсот франков, а они друг другу не уступают.
– Семьсот пятьдесят! Восемьсот!
Но ведь русские понимают в искусстве. Не так ли?
– Тысяча франков! Тысяча сто!
Убегать тут некуда. И далеко не убежишь.
Руди понимает это. И убегать не собирается.
Мыслей о спасении в его голове нет. У него вообще никаких мыслей нет. Он видит, слышит и чувствует. Он чувствует всем телом, лицом, грудью нарастание возбуждения в зале.
У господина справа обтрепанные манжеты. У господина слева грязный, засаленный галстук. Все ясно: какие-то богатые люди выставляют подставных, чтобы своим присутствием не привлекать излишнего внимания к шедевру, который купить хочется, чтобы цену не вздувать.
Три тысячи! Три тысячи триста!
В римском Колизее десятки тысяч женщин одновременно входили в состояние глубокого полового возбуждения в моменты диких убийств на арене. Гладиаторы резали друг другу глотки, убивали слонов, жирафов, тигров и львов, но и сами попадали в когти и в зубы обезумевших от ужаса зверей. Туда, на арену, выгоняли детей и взрослых, пленных и преступников, и весь Рим орал одним диким воплем. Звери рвали людей в клочья, звери рвали друг друга. Люди убивали зверей и людей. И в моменты убийств женщины Рима предавались самым простым и самым сильным наслаждениям половой любви. Сюда, к Колизею, на время игр собирались мужчины-проституты со всей империи. И хорошо зарабатывали. Состоятельные римлянки с собой на представление по десятку самых дюжих рабов приводили… Великий город, столица мира, во время боев гладиаторов сходил с ума и превращался в единое мировое блудилище без различия рангов.
Не будем осуждать римлян за зверство. Просто у них в те времена не было кинематографа. Из-за отсталости технической они были вынуждены наслаждаться зверством в натуре, а не на широком экране.
С тех далеких лет натура наша никак не изменилась. Просто мы научились свое зверство скрывать. Иногда. Тут в красной тьме возможность видеть убийство не на экране возбудила женщин. И Руди Мессер это возбуждение ощущает, он видит вздымающиеся груди, чувственный оскал и трепет ноздрей, он слышит стук женских сердец в едином ритме.