Чтение онлайн

Только вот стоило бы подумать — а что я сделаю, когда найду злодеев? Сдам их в райотдел? Ну и что это даст? Раскрытие убийства? Палку в ведомости? Хорошая штука, да. Только опер вызверится — почему ему не сказал, почему сам все сделал. Выскочка, да?

А тогда — где я взял информацию о том, кто убийца? Ну не рассказывать же, что мне сама покойница рассказала? Кстати… как это я ее увидел-то? С какой стати? И еще интереснее — а как я с ней говорил? Каким образом? Ну я-то понятно — голосом говорил. А она как со мной общалась? И <em>чем</em> я ее слышал, если она не сотрясаниями воздуха информацию передавала?! Опять загадка! Загадка на загадке и загадкой погоняет!

Но сейчас надо вначале злодея найти — главного злодея. А уж потом… потом подумаю — что с ним сделать. Или с ними. Ведь пожизненное им не дадут, точно. Отсидят, да выйдут. А тюрьма им небось дом родной… Разве это наказание будет справедливым?

В общем — подумать надо. Хорошенько подумать!

Главный злодей — судя по информации, полученной от понятых — обитал в домишке на краю деревни — синий облупившийся штакетный забор, крыша из старого, темного, чуть ли не замшелого шифера. Никакого движения, и только калитка, сорванная с петли, тихо поскрипывает, будто жалуясь на свою сюдьбу.

Дома тоже умирают — как люди. Стареют. Ветшают. Особенно, если в них живет такая мразь, за которой я сейчас иду. Такие люди (хотя их и трудно назвать людьми) — они как глисты, как вирусы, которые сидят в теле человека и отравляют его продуктами выделения. Они как болезнь, которая поедает ранее здоровый организм. Вспомнить только, что было в девяностые — казалось, эта болезнь вконец уничтожит государство, пронизанное паразитами сверху и донизу. Но как-то ведь избавились, как-то вывели эту нечисть! Этих бандитов, эту шпану, этих отморозков!

И кстати — я верю в пресловутую «Белую стрелу», хотя скорее всего она называлась совсем иначе. Уголовных авторитетов и самых одиозных отморозков бандформирований поубивали, часть пересажали, остальные просто разбежались — видя, что им в этой жизни ничего хорошего не светит — если будут заниматься тем же самым. Конечно, часть все-таки выжила и переродилась в полезных государству паразитов, но так же ли они полезны народу, как и государственной власти? В этом я совершенно не уверен.

Впрочем — я не политик, не чиновник, и многого не знаю. Я просто бывший офицер-связист, а теперь — самый низший из низких в ранге чиновничьей социальной лестнице. Я всего лишь сельский участковый, зарплаты которого едва хватает, чтобы содержать самого себя. То есть — Никто, и звать меня Никак. По крайней мере — раньше таким был. До того — как.

Дверь была не заперта, потому я без стука вошел в полутемную прихожую, из которой на меня пахнуло застарелым запахом сивухи, грязных носков, мочи, пота и чего-то неуловимо неприятного, сладковатого — будто здесь, в этом помещении когда-то давно разлагался труп и натекшая из него жидкость пропитала и пол, и стены, впиталась в самую душу этого грязного помещения.

Хозяин дома (если это был он) спал на старом продавленном диване — здоровенный рыхловатый мужик лет тридцати пяти-сорока, весь в наколках отпальцев и до самой шеи. Майка, которая когда-то была белой — заляпана пятнами то ли крови, то ли кетчупа, а еще — жирными пятнами, будто хозяин этой майки регулярно лежал на столе, уткнувшись грудью в засиженные мухами объедки. Впрочем — как и спиной.

В общем — свинья свиньей, настоящее животное. Хотя сравнивать животных с этой тварью было бы оскорблением для братьев наших меньшИх.

— Вставай! — толкнул я борова ногой — Вставай, быстро! Куракин? Валерий?

— Куракин, и чо? — продрал глаза боров — да пошел ты на…. мусор! Вы, мусора, совсем ох… и! В дом заходят бля как к себе домой! У тебя ордер на обыск есть? Нет? Тогда иди на… й! Я тебя не вызывал!

Он сел на край дивана и уставился на меня мутными глазами неопохмеленного пропойцы, а я застыл — не от неожиданности, не от страха (боже упаси!), и даже не от того, что не знал как поступить. Меня просто парализовало от ненависти и желания убить. Давно у меня не просыпалась такая яростная, такая шипучая ненависть, даже и не помню — когда я так ненавидел человеческое существо! Может просто с годами я стал злее? Или начал ближе к сердцу принимать происходящее в мире зло?

Я прицелился и ударил пяткой в грудь сидящего мужика. Сильно, со всей дури! Даже не ударил — толкнул, пнул — так, что он завалился на диван. Мужик на удивление быстро очухался, практически моментально — у него оказалась на удивление быстрая реакция, что для пропитого алкаша очень даже странно. Эта тварь мне напомнила одного персонажа, постоянно мелькавшего на экранах ТВ — Дацика. Такое же тупое звероподобное лицо, такая же агрессия — при лишнем весе, но довольно-таки широких плечах. Эдакому злобному амбалу завалить случайного прохожего ударом в челюсть никакой сложности не составляет!

Я не был случайным прохожим и был готов к нападению, хотя и не такому энергичному, потому тут же выписал красивый крюк справа в челюсть, после чего моя рука заныла, как если бы я ударил по доске-пятидесятке. Да, попал. Боров завалился на диван в глубоком нокауте, а я остался стоять возле дивана, морщась и потирая ушибленную кисть руки.

Вот нахрена я его бил, когда мне нужно было всего лишь крикнуть: «Стоять!» И он бы застыл, как столб! Я же колдун, черт подери!

А может, это было подсознательное желание не выдавать себя?

Нет, ерунда. Просто я забыл обо всем на свете и мне хотелось измордовать гада до полусмерти собственными руками. Уж больно я не люблю тех, кто убивает и насилует старушек. Впрочем — вообще всех, кто убивает и насилует.

Я стоял и смотрел на валявшегося без сознания негодяя и раздумывал — то ли сдать его оперу, то ли…

— Ты будешь харкать кровью и выть от боли до самой смерти! Ты будешь ползать в собственном дерьме и блевотине! Ты будешь разлагаться и умирать — неделя за неделей, пока не сдохнешь в собственных испражнениях! Да будет так!

Меня качнуло — такой сильный заряд <em>чего-то</em> я выпустил из себя. Мне даже показалось, что в воздухе запахло озоном, как после грозы, или как в помещении, где одновременно работают несколько больших ксероксов.

Мужик и не дернулся, но я точно знал — ему конец.

Повернулся, и пошел прочь. Все. С этим — все. Теперь второй.

Второй жил через дом от своего подельника. Дома была его жена — зашуганная, бледная, истощенная то ли недоеданием, то ли болезнью женщина лет тридцати. Она комкала в руке застиранный передник и смотрела на меня с таким испугом, что я понял — знает. Она все знает!