Чтение онлайн

— Спите…

Ай-я скользнула взглядом по раскрасневшимся личикам детей. Тряхнула головой, отгоняя сонную дрему. Нервно прошлась по дому. Как же спать, коли этак воют? А Гвирнус в лесу? Не ко времени она Таисьины россказни вспомнила. Ох не ко времени. Сердце сжимал страх: а ну как и впрямь Гвирнус где-то неподалеку? Лучше бы подальше где был. От волков-то. Голодные они. Злые. Не знаешь, чего и ждать. Остался бы на своей заимке. Переночевал. Знать бы, где у него эта заимка, спокойнее было бы. Несколько раз спрашивала. А он: «Зачем тебе? Далеко это. Два дня пути. Там, — махал он рукой в сторону ручья, — прямо как у отшельника. Не землянка — нора». А сына водит. Он его там охоте обучает. Ай-я и Райнуса расспрашивала. Только какой с него спрос? Не охотник еще. Малец. Заметы свои не завел. Объяснять-то объяснял, да Ай-я ничего не поняла. А может, и специально ее путал. Мол, не женское это дело, нам свои, мужские секреты надобно иметь.

«Нет, не будет он ночевать, — подумала Ай-я, — коли на лосяка вышел. Бегом обратно побежит». Потому как голодно в доме. Да и, по правде сказать, редко Гвирнус на своей заимке ночевал. Хоть и спокойно в Лесном поселке жилось, а до сих пор боялся оставлять ее и детей одних. И не из-за волков и сумрачного леса Подножия.

Из-за людей.

Глупый.

Добрый.

Смешной.

Нелюдим.

«Муж», — вдруг остро кольнуло Ай-ю.

Десять лет. Десять долгих, счастливых и не очень, лет вурди охранял человека.

Десять лет. Сытых и голодных, холодных и теплых, пасмурных и ясных, муж оберегал жену.

И вурди забыл о вурди.

И человек забыл о вурди.

И даже жажда вурди пересохла, как в засушливое лето пересыхают озера и ручьи.

И эта великая засуха была благом.

До первой капли крови.

До первого дождя…

Добыча была не ахти, но по этой не слишком богатой на зверье поре — сносной. Тощий беляк, пара куропаток да промерзшая насквозь кабанья ляжка, схороненная Гвирнусом еще с прошлой охоты, теперь же откопанная из-под груды снега. Не ляжка — смех… Прежде чем сунуть ее в заплечный мешок, нелюдим долго принюхивался: мясо вполне могло протухнуть в недавнюю оттепель, если же не протухло, то все равно никуда не годилось — подстреленный им кабанчик потому и дался так легко, что сам едва не валился с ног от голода, был тощ, как сама смерть, и, умирая, смотрел на подстрелившего его охотника с благодарностью.

О том, чтобы завалить якобы бродящего где-то поблизости лосяка, не было и речи. Кто там про следы болтал? Лай? Тисс? Тисс, кажется… Вот уж язык без костей. Хлебом не корми… Сам небось от кого-нибудь слышал. Слухи — они слухи и есть. Так и ведмедя в собственной кровати углядеть можно. И потом, какой же охотник добычу другому уступит? Сболтнул по глупости. Потом пожалел, да поздно. Не любят в новом Поселке болтунов. В общем, какой уж там лосяк! Лес пустой, что твой желудок, — ни следа, ни следочка: и снег самый что ни на есть свежий понавалил, и до снега — в оттепель — зверье как сквозь землю провалилось.

Одно слово — дрянная зима. Хорошо хоть у Ай-и травы всякие да пара мешков ржаного дичка с лета остались. Каша из него гадкая, да сытная, и хлеб такой же — бугристый, черный, в хорошие годы разве что про запас — на сухари.

Снег валил третий день — идти было трудно. Хоть и постарался Гвирнус, просмолил лыжи к зиме на загляденье, а влажный снег все равно налипал на полозья. Хочешь не хочешь, приходилось останавливаться, счищать. На остановках есть хотелось особенно сильно. Гвирнус глотал слюну, однако в заплечный мешок за сухарями не лазал. Кто знает, что дальше будет, — сегодня хоть не с пустыми руками возвращаешься. А завтра? Совсем стыдно будет голодным детям в глаза глядеть.

Не таким уж, правда, и голодным. Но все равно — не заслужил он нынче сухарей. «Ай-я небось тоже последнюю ложку отвара для детей бережет. Грибы да ягоды — оно, конечно, тоже еда. Но и без мяса никак», — подумал нелюдим, тревожно оглядывая сумрачный лес.

Да и было от чего тревожиться.

Лес кружил.

Гвирнус поправил сбившуюся набок шапку. Запрокинул голову. «Ишь луна круглая какая. Светло как днем. Не с чего вроде плутать. Давно уж к дому должен был выйти. Дурак! — обругал себя нелюдим. Наклонившись, зачерпнул рукавицей полную пригоршню снега. Обтер лицо. Долго мял заиндевевший подбородок. Щеки. Нос. Больно. Ну да дело привычное: терпи. Тысячи иголок вонзались в кожу — Гвирнус тер все усерднее. — Вот ведь как подморозило, — ворчал про себя охотник, — днем-то, по солнышку, текло все…»

— Уф!

Лицо горело.

Да и руке в рукавице стало жарко — нелюдим чувствовал, как ползут по запястью горячие струйки. Он торопливо сдернул рукавицу. Обтер влажную ладонь о меховой полушубок. Так-то. А не то пропитается потом, рукавица то бишь, и глазом не успеешь моргнуть, как рука — не рука. Ледышка. Попадись зверь какой, не то что тетиву натянуть, а и стрелу из колчана не вытянуть. Лицо обморозить — это что! С лица воду не пить. А руки беречь надо.

«Этот холод — и не холод еще. Посмотрим, что дальше будет. К утру…» Гвирнус усмехнулся. Натянул рукавицу. В который раз оглядел ночной лес. Оно.

Болотце.

Кривые стволы берез, присыпанные снегом кустики можжевельника. В местах посуше — рахитичный гуртник. Не болотное растение. Но жадное. Куда семя упадет, там и лезет. Даже на камнях. «И расти вроде негде, а из одной своей жадности прет», — подумал нелюдим, отряхивая полушубок от снега, приглядываясь. («Показалось? нет? — будто впереди огонек мелькнул. В лесу да по этакой поре, что за ерунда?») Снова усмехнулся. Все, не мелькает больше. Стало быть, показалось. Стало быть, не огонь вовсе. Луна балует. Подмигивает. Вишь, старается, пугает — болотце сплошь залито мертвенным голубоватым светом. Березы синюшные, скрюченные, коли страху волю дать, один к одному мертвяки. Зато и видать далеко. Чуть не на сто шагов. Сосны по ту сторону низинки. Песчаный откос. Торчащие из-под снега могучие корни. Черный валун в снеговой шапке. Гвирнус крякнул. В шапке-то в шапке. Да глаза б не видели. Ни валуна. Ни болотца. Ни откоса. Потому как карабкался он совсем недавно по этому откосу. И у валуна останавливался (лыжи счищал). И сосенку вон ту, что справа, помнит: под ней вроде как еще пенек есть. Трухлявый такой. По осени так самое милое дело. Для опят.

Тьфу!

Закружил…

Случись такое не с ним, посмеялся бы всласть. Рыболовом обозвал. Не пожалел бы бедолагу. А то как же! Виданное ли это дело — в лесу заплутать? Не рыболову, не бабе какой. На первой-то охоте, до посвящения, коли этак кругаля дашь — пощады не жди. А тут…

Шел по старым заметам. Каждое деревце знакомо. Каждый кустик. Помнится, недавно еще у ключа был. А там уж и рукой подать. До Поселка, разумеется. Иди вдоль ручья, зараз и дойдешь. Задумался, что ли? Так ведь вроде не думал ни о чем. Ну об Ай-е немножко (что-то захандрила в последнее время она). О лосяке (чтоб ему пусто было). О Дроне еще Пересмешнике. (Уж больно часто Райнус к нему захаживать начал. Не научил бы плохому чему). Разве ж это мысли? Как же он, Гвирнус, с дороги-то свернул?

— Дурак! — выругал себя охотник и вздрогнул: впереди, за болотцем, среди темных стволов мигал яркий огонек и будто в такт ему раздавалось еле слышное, однако явственно злобное рычание… Собаки ли? Волка? Понять на таком расстоянии было невозможно. «Что ж, поглядим». Нелюдим помянул вурди и торопливо съехал вниз…

Костер был уже совсем близко. Шагах в тридцати. И рычание раздавалось так громко, что не составляло труда понять — рычала вовсе не собака. Рычал волк. На человека, который грубо ругался хриплым голосом, то и дело приговаривая: