Вурди
Шрифт:
— Они не сюда? — испуганно глянула в окно Илка.
— Гвирнус не пустит.
— Помоги. Умрет он. Я знаю, ты можешь, — торопливо прибавила женщина, — ты прости, коли мы тебя… Ну, сама понимаешь. Мол, колдунья. Мало ли кто что говорит. И я… Тоже. Не со зла это. Ну дура я. Так ведь как все…
— Не надо, — мягко остановила ее Ай-я, — да и врут про меня. Не колдунья я… — Она вдруг осеклась, заметив хмельной, злобный взгляд Илки. Та, смутившись, отвела глаза. Пробормотала, будто оправдываясь:
— Шумит. В голове-то… Сходила бы хоть. Поглядела.
— Нельзя мне. — Ай-я погладила живот. — Я тебе отвара отолью. Глядишь и поможет. Тут травка особая. Одна к одной. Еще прабабка подбирала. Коли горячка какая, враз снимет…
— Не горячка это. Я ж говорю — синюшный весь… Ты только помоги. Я ведь хоть баба и глупая, но понимаю — язык за зубами надобно держать… Не узнает никто… Ну, про заговор твой… Я ведь что думаю, не иначе как сглазил его кто…
— Нет его у меня… Заговора-то.
— Не поможешь, значит? — зло пробормотала Илка.
— Выходит, что так.
Ай-я устало закрыла глаза.
— Спи, моя Ай-юшка. Ручку под одеяло спрячь и спи…
Да. Она могла бы помочь. Но если бы они, люди, знали, что такое жажда. Настоящая жажда. Жажда вурди. Не та, когда пьешь кружку за кружкой и переполняешься водой, будто река в половодье, а губы, язык, гортань все равно изнывают от одуряющего желания. Другая — много острее — такая, что пронзает все тело нестерпимой болью, мутит разум, пожирает тебя, становится тобой, и тогда…
— Баю баюшки баю.
— Мам…
— Спи, кому говорю…
— А это правда, что ты можешь…
— Да.
— Мам, а ты меня научишь?
— Спи, Ай-я. Может, и научу. Только я хочу, чтобы ты крепко запомнила…
— Что запомнила, мамочка?
— Эту вот… Твою ручку мохнатую. Ты ведь умная у меня. Ты ведь запомнишь, да?
— Мальчишке небось помогла, — зло сказала Илка.
Если бы она знала, что было потом…
От влажной коры дерева пахло чем-то сладким. Запахи детства — медовая карамель, распустившиеся в глиняных горшочках цветы… Его мать любила, чтобы в доме всегда были цветы. Она умерла, когда Гансу исполнилось девять лет. Ушла в лес по грибы и не вернулась. «Теперь мало у кого в хижине увидишь цветы. Разве что у Гергаморы (ей-то помирать не страшно) да у Ай-и, даром что колдунья, у нее страха перед лесом не больше, чем перед дождевым червяком», — думал Ганс.
Он почти не слышал, как подбадривали его снизу Норка и Питер. Ганс сосредоточился на движении и шуме листьев над головой, в котором различалось нечто вроде удивления: «Ты ж-же боиш-шься, куда ж-же ты лезеш-шь, а?»
Хотелось разжать руки, плюхнуться на землю, отползти подальше, но что-то влекло человека вверх.
Начав свое восхождение, он уже не мог остановиться.
Сам дуб помогал Гансу. Вот он подставил ступеньку-сучок, вот слегка подтолкнул снизу порывом ветра. Вот протянул облепленную молоденькой ярко-зеленой листвой пятипалую ветку.
На душе у Ганса потеплело.
Несколько ловких движений, и человек достиг нижнего яруса могучих ветвей. Ловко ухватился за подходящий сук, подтянулся и удобно уселся на нем, болтая ногами и разглядывая исцарапанные в кровь руки.
— Мда-с, — только и сказал он.
Страх окончательно ушел. Зеленые с красноватыми прожилками листья приятно щекотали руки, плечи, живот.
Ганс глянул вниз.
Высоко.
Достаточно высоко, чтобы, свалившись, свернуть себе шею.
Но это его не беспокоило.
Сверху сквозь редкую на нижнем ярусе листву открывался прекрасный вид. На какое-то мгновение Ганс совершенно забыл, зачем забрался на дерево. Как зачарованный смотрел он на окружавшие Поселок поля, голубую змейку реки, белые дымки над желтыми соломенными крышами. Двор Гвирнуса был как на ладони. Даже дышалось здесь легче, чем внизу.
Ганс вдруг почувствовал острое желание забраться повыше. Он уже приподнялся на ветке, когда грубый окрик Питера остановил его:
— Лови!
Ганс не поймал. Брошенный Питером конец веревки, прошуршав в листве, медленно, будто нехотя, скользнул на землю.
— Растяпа! — крикнула Норка.
Следующий бросок был удачнее. Ганс легко поймал веревку, перекинул через сук. Не торопясь, стравил вниз. Когда оба конца оказались в руках Питера, Ганс, рискуя свалиться с дуба, развел руками: дело за вами.
Сверху хорошо был виден курчавый затылок Хромоножки, сосредоточенное лицо стоявшего у крыльца Гвирнуса. Ганс заметил, как Питер подошел к повелителю, набросил петлю. Хромоножка шмыгнул носом, его затылок нервно дернулся.
— Горшок вонючий, — кивая на Хромоножку собравшимся односельчанам, громко сказал Питер.
Хромоножка молчал.
— Ничего. Оборотишься, и всего делов, — похлопал его по плечу Питер. В голосе охотника уже не было злости, лишь легкое нетерпение — он предвкушал необычное зрелище, ведь повелители редко обращались у всех на виду.
Хромоножка почесал небритый подбородок.
— Эй, не тяни! — крикнул кто-то.
— Тогда помогите, что ли, — сказал, ухватившись за веревку, охотник, — весит-то он о-го-го!