Чтение онлайн

Андрей с тоской подумал, что раньше чем через три часа отсюда не выбраться. В таких первоклассных заведениях положено сидеть подолгу.

Не то чтобы его подавляла ресторанная роскошь этот потолок, осыпанный осколками зеркал, этот торжественный официант во фраке, похожий на дирижера Фридмана из донецкой филармонии. Этот — за соседним столиком — знаменитый писатель с лауреатской медалью, тоже вдруг похожий на одного знакомого — на управдома Франюка. И прекрасная писателева спутница с гладким девичьим лицом и старой шеей. И «Карточка вин», упрятанная в зеленую с золотом кожу... Нет, все нормально, все нормально, все нормально...

Андрей протянул карточку своей даме — этой беленькой худенькой девочке, с которой Гера Гоголев только пятнадцать минут назад его познакомил. Когда он их знакомил, то сказал очень громко и важно: «А это наша Танечка! Прошу любить и жаловать, — А потом, поотстав на два шага, шепнул: — Лялька подругу привела, специально для тебя».

— А Лиля — это была Герина жена. С нею Андрей познакомился еще летом, в прошлый приезд. И теперь чувствовал себя почти что родственником Если их знакомство продлится даже тридцать лет, то вряд ли он поймет про нее еще что-нибудь сверх того, что уже сейчас понимает.

Он, поежившись, представил себе, как эта добрая толстая розовая душа уговаривала своего Геру пригласить в ресторан подругу. «Слушай, Герочка, — наверно, говорила она. — Холостой же парень!! И приятный! И ему, наверно, скушно в Москве. И Танька, бедная, одна. Пускай, а? Ну что тебе, жалко?»

Именно так оно, конечно, и было. Но вот интересно знать, как она это своей Тане сказала: «Приходи, мол, он холостой, с высшим образованием, рублей двести зарабатывает». А та, может быть, спросила: «А какой он?» А Лиля ответила: «Ну ничего. Не урод». Нет, она добрая, она, наверно, сказала: «Оч-чень симпатичный, такой представительный и жгучий блондин» (вчера она так про кого-то другого сказала: «жгучий блондин»). Это все ясно... Но нет, вряд ли она могла говорить все это Тане. Вот такой испуганной девочке с глазищами в пол-лица.

— Может быть, гурджаани? — Андрей все еще держал в руке зелено-золотую карту. — Вы сухое любите?

Она беспомощно посмотрела на него:

— Пожалуйста, как хотите... Я в этом плохо разбираюсь.

Нет, никакого такого разговора «про холостяка с высшим образованием и двести рублей заработка» у них быть не могло. Наверно, они просто позвали ее погулять: мол, съездим вечером в центр по случаю субботы. И она просто поехала с ними. Потому что куда же ей деваться — суббота, все девчонки из общежития разбежались, а у нее никого нет! (Почему-то, Андрей был уверен, что никого у нее нет, у этой Тани.)

— Отставить гурджаани! — Гера решительно забрал власть в свои руки (но ничего, он ее непременно передаст Андрею, когда принесут счет). — Не гурджаани, а коньячок... Разумеется, ереванский...

— Сделаем ереванского разлива, — почтительно сказал «дирижер Фридман». — Не извольте беспокоиться...

И озабоченно удалился, всем видом своим демонстрируя глубокое понимание задачи.

Конечно, этот тип нарочно подыгрывает Гере, который хочет показать, какой он знаток и завсегдатай. Участие в подобных пижонских спектаклях, наверно, входит в обязанности официанта. Безусловно, многие сюда идут не столько поесть, сколько пофорсить перед женщинами или так, перед собой. Как видно, с этим тут считаются.

Что ж, Гера имеет право быть каким угодно. Он сделал почти что по дружбе такое дело, какое и министр по должности не поднял бы. Он достал металл, без которого Андрееву агрегату не родиться. То есть родиться, но где-нибудь в 1968... Пей, Гера, ешь, пижонь на здоровье!

Еда была царская. И коньяк особенный (этот ереванский в самом деле сильно отличался от обыкновенного, который с теми же тремя звездочками).

— Букет! — сказал Гера и сладко зажмурился. — Таинственный букет! Не то что минералка. — Он взял бутылку боржома и стал читать этикетку. — Видишь, тут все ясно сказано: имеются анионы в лице натрия, калия, кальция и магния, а катионы в лице какого-то гидрокарбоната, углекислоты и еще чего-то — тут кончик содрался...

Таня внимательно посмотрела на него и поставила свою рюмку, не пригубив.

— Ну что смотришь, детка? — засмеялся Гера. — Влюбилась?

— Нет, — сказала она. — Наоборот. Я подумала, что ты легко живешь. Ты не по-человечески легко живешь.

— Что, птенчик, уже окосела с непривычки?

— Да, — сказала она. — Может быть. Но почему ты никогда ничего не переживаешь?

— Что ты, рыбка, я ужасно переживаю, вот приходи на футбол, когда «Спартак» играет...

— А у меня в классе сорок два ученика, — продолжала Таня, словно бы не слыша. — И я не могу быть настоящим литератором. Потому что пока всех спросишь и тетрадки эти проверишь... И надо, чтоб полная нагрузка была по часам, иначе меньше ста рублей будет... А меньше ста мне нельзя, потому что мама болеет и вообще... Сорок два ученика — это много, не успеваешь к каждому подойти... А ты...

— Кошмар! — сказала добрая Лиля и пригорюнилась. — И я педагогический кончала... Вот вместе с Танькой. Счастье, что мне встретился этот джентльмен и просватал. А то бы я тоже каждый день — «Образ Ленского», «Образ Наташи Ростовой», «Образы молодогвардейцев в одноименном романе Фадеева». Ужасно совестно Таньку слушать! И других наших...

— Ничего, — засмеялся Гера и подмигнул Андрею. — У нас совесть чистая... Ни разу не бывшая в употреблении... Закусывать надо...

Таня беспомощно посмотрела на Андрея, словно прося защиты. Но от кого он должен ее защищать? От Геры? Но Гера есть Гера... И в нем это, пожалуй, даже ценно, что он не выдает себя за кого-нибудь другого, более возвышенного или идейного. Гораздо хуже, когда изображают борцов и прогрессистов, а в нужный момент — в кусты. Лучше, как Гера, как эта самая «минералка»: сразу все ясно — анионы, катионы и прочее...

— Пойдемте, — сказала Таня и даже потянула Андрея за рукав. — Я хочу танцевать.

Восточный оркестр уже закончил свой урок и удалился за золотую ширму. Теперь над жующим залом трубила радиола. Мелодия была не слишком годная для нормальных танцев — что-то такое громкое, страстное, мексиканское. С взрывающимся припевом, вроде: бум-баррачи бумба, бум-баррачи бумба...

Лишь двое сильно выпивших командировочных отчаялись вывести своих дам танцевать под этот пироксилин. Панбархатные дамы посмеивались и тихонько отдирали от своего белого мяса красные кавалеровы пальцы.

И Андрей с Таней запрыгали в соответствии с требованиями ритма. Только лицо у нее при этом было несчастное и сосредоточенное, словно бы ее крутил не танец, а злой шторм и непременно нужно было удержать руль.

— Андрей, пожалуйста... — попросила она. С трудом продираясь, голосом сквозь ликующие вопли радиолы. — Танцуйте к выходу. Мне душно, Андрей покорно повел ее в нужную сторону. И, допрыгнув до дверей, они очутились в огромном холодном вестибюле, который почему-то хотелось назвать предбанником.