Чтение онлайн

– - Фу, как от вас краской пахнет! И нафталином... Можно, я вас еще подушу? Замечательные духи, другие, тоже французские. Брат из Мексики прислал. Только опять женские... Вы знаете, сколько сейчас?
– - спохватилась она.
– - Полночь. Для вас, конечно, только начиналось бы гулянье, а мы в это время уже должны спать. Завтра-то на работу...

Диана ласково погладила его по волосам, и он тоже нежно к ней прижался.

– - Хотите меня? Знаю, знаю, все вы одинаковые... Потерпите немного. Сейчас ляжем.

Она поспешно раздвинула диван, постелила чистую простыню, достала из шкафа подушку с одеялом.

– - А теперь, Александр Сергеич, отвернитесь, я разденусь.

Но он не отвернулся. Она раздевалась, а он смотрел. Диана скинула одежду, попрыгала, стаскивая колготки, и теперь стояла перед ним. Сама удивилась, что совершенно его не стесняется. Ей хотелось пококетничать, и она пристыдила его:

– - Вы мужчина, вам положено меня раздевать. А выходит, я вас...

Пушкин покорно ждал, пока она снимет с него мундир, сапоги и рейтузы. Она взяла его, раздетого, под руку и медленно повела к дивану, стараясь не глядеть на то место с курчавыми, как на голове волосами, которое столь эффектно изобразил Дасюк. Положив Пушкина лицом к себе и укрыв одеялом, она погасила свет и юркнула к нему.

– - У меня никого до вас не было, -- призналась она ему.
– - И не могло быть. Еще в школе я вас полюбила, целовала ваш портрет в учебнике. Вы -первая моя любовь, вы -- последняя. Я однолюбка: всю жизнь люблю только вас! Для вас себя берегла, только для вас... Наконец-то вы это поняли и пришли ко мне! Значит, вы тоже...

Повернувшись лицом к нему, она гладила его по голове и по спине. Едва усмехнувшись, он кивнул, протянул к ней руки.

– - Вы меня задушите, -- прошептала она.
– - Я готова сейчас же умереть от счастья. Хотите? Вот я. Берите меня!

Комок подкатил к горлу. Судорога свела ее тело. Она застонала, прижимаясь к нему, покрывая поцелуями его лицо, волосы, шею, плечи, грудь.

Это была первая в ее жизни брачная ночь.

8.

В комнате поселился мужчина, что Моргалкина тщательно скрывала от соседей. Не поймут. Будут смеяться и, конечно, завидовать. Донесут в домком, что он не прописан.

Поскольку они спали вместе, нелогично было говорить Пушкину "вы". На "ты" с ним она перешла естественно, даже не заметила. И он стал говорить ей "ты".

Вечером она раздевала его, укладывала рядом с собой, а утром поднимала и одевала. Он глядел, как она пила кофе, но сам не завтракал, ссылаясь на то, что еще очень для него рано. Она целовала его в губы и убегала на службу. Глядя на автобусы, забитые доотказа, она думала: стыдно, что люди едут быстро, а он вынужден был тащиться на лошадях. А сейчас вообще из дому не выходит. Но это мелочи. Главное, мы любим друг друга.

Много она про него знала, но ей казалось недостаточно. Она старалась запомнить больше. И все прочитанное обсуждала с ним, в том числе особенно часто глупости, которые писал про него пушкинист Конвойский.

– - Он тебя совершенно не понимает. Да и другие тоже... Только я...

Читать именно Пушкина она любила с детства. Теперь она читала только Пушкина, в чтении других авторов видела измену ему.

– - "Тут же видел я и баснословные развалины храма Дианы", -- открыв томик, читала она.
– - А ты, Пушкин, молился в моем храме, когда был в Крыму?

– - Конечно, дорогая, -- отвечал он, не сводя с нее глаз.

– - Теперь ты опять в моем храме, и отсюда я тебя никогда не выпущу.

Он с радостью соглашался.

Во время экскурсии Диана ловила себя на том, что, не только говорит его стихами, но и думает. Это было подлинное слияние душ, проникновение, катарсис. При этом она, стыдясь, объясняла экскурсантам:

– - Знать наизусть я должна всего Пушкина, а знаю только треть.

Весь день в музее она не могла дождаться, чтобы вернуться домой и попасть к нему в объятия. Когда у нее было плохое настроение (а перемены настроений от разных обстоятельств случались часто), она на него сердилась:

– - Как ты мог написать, Пушкин, что я -- лицемерная? Я, которая тебя о-бо-жа-ет?! Это все остальные на свете люди тебе лицемерят, и только я тебя люблю больше всего на свете, больше себя! Глаза готова выцарапать каждому, кто на тебя не молится, хочу умереть за тебя. Ты мой! мой! мой!..

И она рыдала, не могла успокоиться до тех пор, пока он не начинал ее целовать.

Она все больше фантазировала, преувеличивая роль Дианы в его жизни. Что это за таинственная любовь Пушкина, неразгаданная до сей поры? Ответ ясен: это богиня Диана. Про Наталью, свою первую жену, он написал только одно стихотворение и называл ее дурой, а обо мне писал восемь раз и в стихах, и в прозе. У Пушкина было колоссальное чувство предвидения. Он знал, что встретит меня. Наталья была мадонной только в невестах, а я -- настоящая богиня, он сам сказал. Принципиальная разница! Иногда она перемещалась во времени и говорила ему: "Тебе надо развестись с Натальей Николаевной, тогда мы..." Или: "Мы с тобой решили, что дуэль должна состояться. Ведь умереть ты не можешь". Ты всю жизнь искал идеальную женщину, Пушкин. Она являлась тебе в разных образах, и вот ты нашел меня. Я оказалась лучше того, о чем ты мог мечтать. Твоя жизнь оборвалась из-за той жены, но ты продолжал искать свой идеал. Ты не мог прийти ко мне сразу после смерти, потому что я еще не родилась. Теперь ты мой. Наталья тебя не понимала. А я понимаю! И буду твоей последней женщиной. Эта твоя связь навсегда!

Пушкин был с Моргалкиной полностью согласен.

– - А как же быть с теми бабами, которые были у тебя после женитьбы?
– спрашивала она его.

И сама отвечала:

– - То были случайные связи оттого, что Наталью ты быстро разлюбил. Не было в семье радости -- искал на стороне. Прощаю тебя...

Тема эта ее беспокоила, когда она уходила из дому.

– - Больше ты других любить не будешь!
– - строго сказала она ему ночью, когда он лежал и смотрел на нее.
– - Понял? Даже не думай... Потому что лучше меня нет. Правда, квартира у нас с тобой коммунальная. Зато здесь я -- твое счастье.

С этим он тоже соглашался.

И все же она нервничала, возвращаясь домой: вдруг он отправился гулять. А кругом женщины, и многие одеваются теперь шикарно, юбки едва ниже пупа. Ей казалось, он все время ускользал от нее. Сколько бы она ни старалась не упоминать в экскурсиях всех так называемых "адресатов лирики Пушкина" -- они фигурировали в его жизни, о них спрашивали экскурсанты, она никак не могла отделаться от других его женщин.

Чтобы бороться с ними и победить, Моргалкина решила узнать о них больше, найти в мемуарах их слабые места. Она сравнивала их с собой и находила в себе явные преимущества. Она переписала "Донжуанский список", который он оставил в альбоме Ушаковой, и прибавила себя в конец. Почерк Пушкина она знала, сама отработала такой же, не отличить, -- значит, это он вписал ее последней. Теперь она его женщина, справедливость свершилась. Он писал, что Наталья -- его сто тринадцатая любовь, Диана игнорировала всех остальных, стала сто четырнадцатой и последней.