Чтение онлайн

— Я живой или как?

— Живой, если заговорил.

— А кто меня ухайдакал?

— Об этом после. Голова болит?

— Давит…

— Скажи спасибо, что череп цел.

— Кому сказать-то?

— Кому… судьбе. Ну, постарайся уснуть. Что будет надо, я недалеко…

Видать, меня только что привезли и обработали. За окнами темно — значит, еще вечер. Сколько же я был без сознания? Час или боле? Пока везли, пока лечили.

Вот тебе и две сущности… Вторую сущность, ум-то с душою, я ставлю во главу угла, поскольку она за начальника. Она командует телом. Захочет — сделает его тучным, худым, здоровым, больным, пьяным, да и счастливым может сделать, коль она умна, вторая-то сущность. Ан нет, вкралась ошибочка насчет того, кто из них старший: первая сущность, организм то есть, взял да и перекрыл какую-нибудь протоку, или венку, или сосудик… И душа из тела вон. К примеру, меня долбанули сзади по первой сущности. Правда, это уже запчасти от другой машины. Но скажу так: долбанули по первой сущности за то, что вторая дурой оказалась.

И я заснул, как и велел мне доктор…

Над озером, что под Тихой Варежкой, летел белый аист. Легкий и приятный, как райская птичка. И вновь, значит, на меня. Опять, что ли, сон? Это наш кинопрокат, крутит десять раз подряд. Или мне что многосерийное показывают?

Я открыл глаза. Аист не аист, но аистиха передо мной. Девица лет двадцати с небольшим, в халатике белом и в шапочке, из-под которой волосы еще белее халата вскипают. Короче, сестра милосердия, блондинка. И доктор тут же, будто и не уходил, хотя за окном день вовсю гуляет.

— Ну, а теперь как? — спросил доктор своим голосом-трубой.

— Только шумок остался…

— Через неделю встанешь как миленький.

А сам пульс считает, в лицо вглядывается и как бы глазами меня и спрашивает, встану ли я через неделю. Да я и теперь сесть могу.

— Ударов, ушибов, сотрясений не было?

— Как не было, коли воевал.

— Я спрашиваю про последние годы.

— Лупцевали меня, доктор.

— По голове?

— В том числе.

— К врачам обращались?

— Откровенно говоря, вашего брата не то чтобы терпеть не перевариваю, но около того, — бухнул я опрометчиво, поскольку голова все ж таки гудела.

— Не любите врачей?

— Они меня тоже. Придешь к участковому на прием… Только дверь открыл, а он уже следующего зовет. У меня голова тоже не водородом надута — беру два номерка подряд. Он: «Следующий!» А я следующий и есть. Здрасьте!

— Доктор из-за вас ночевал в больнице, — укорила сестричка.

— Прости, доктор, меня, стукнутого.

— Ну, если ругается, то пошел на поправку, — прогудел врач.

Да никак и верно я в больнице. Вот и приборчики ко мне подключают разные замысловатые. Доктор сердцем моим интересуется — не слабовато ли? Так смехом-смехом и помрешь. И станет мне на все начхать. На Марию, на детей своих и друзей… Весна будет, телевизоры работают, промышленность гудит, солнце светит… А мне все равно. Люди говорят, что покойникам все равно. Все равно ли?

Умру… Хрен не вербушки! Умирают в девяносто — сто. А в шестьдесят не умирают — в шестьдесят гибнут.

Доктор покончил с моим сердцем:

— А как нервы?

— Как у последней стервы.

— То есть?

— Животрепещут.

— Да, на выдержанного человека вы не похожи.

— Коли был бы выдержанным, здесь бы не лежал.

— Это вы с милицией решайте.

— Доктор, а не многовато ли расплодилось выдержанных?

— Без выдержки жить в обществе невозможно.

— Вот и живут. Чем больше выдержки, тем сытнее живут.

— Разговорчивый попался, — вставила сестричка вроде бы недовольными губками.

— Идет туфелька к ботинку, полюбил больной блондинку, — не утерпел я.

— Как? — Доктор нацелил на меня очки.

— Молчать не надо, коли блондинка рядом, — в порядке уточнения сказал я.

Тогда они переглянулись. Это понимай так, что возникли относительно меня медицинские загадки. Небось решали — колоть меня сразу или постепенно?

— На учете не состоите? — задумчиво поинтересовался доктор.

— Состою, на профсоюзном.

— Я спрашиваю про психдиспансер.

Его подлый ход мне виден, поскольку шит он белыми нитками. Решил уколоть меня не иголкой, а словесно. Это он при блондинке на дыбы встает.

— Не состою, но коли пошел бы, то поставили.

— Почему же?

— Кое-что вижу в переверченном виде.

— Жалуетесь на зрение?

— Не в смысле глаз, а в смысле жизни. Скажем, прежнего директора автопредприятия Гонибесова все считали умным. А я считал дураком. Вопрос: кто дурак?

— Он, — угадал врач.

— Я. — Врач не угадал.

— Вы же сказали, что дурак он, — удивилась сестричка, делая свое дело с ватами и марлями.

— Сказал-то я один. А может так быть, что один умный, а все дураки? Может быть наоборот. Так кого ставить на учет? Меня.

— Наташа, сделайте ему укол — пусть еще поспит.

Заткнули-таки мне рот.

Открыл глаза я от солнышка да от взгляда назойливого — рядом, на своей койке, лежал мужик моих лет и не спускал с меня глаз. Видать, от скуки. Теперь я огляделся со смыслом…

Просторная небольшая палата. Потолок высокий, стены режущей белизны, два окна в сад. Видать, второй этаж. И всего четыре койки: я, значит; мужик глазастый рядом; потом еще один, сильно забинтованный, отвернувшись к стене лежит; и пустая, четвертая, поджидающая клиента… Считай, по-царски я устроился, коли голова бы не ныла.

— Тоже по кумполу схлопотал? — поприветствовал я соседа.

— Схлопотал, — подтвердил мужик с охотой.

— От кого?

— Контейнер с крана оборвался и задел.

— А кто виноват?

— Я и виноват, сам стропалил.

— А с тем что? — кивнул я на третьего.

— Тяжелое состояние. С ним велено не разговаривать.

— Значит, стропалишь? — спросил я соседа.

— На товарной станции. Год мне до пенсии остался. А ты сошка или начальник?

— Начальник, — признался я, правда скромно.