Чтение онлайн

– Я когда в техникуме училась, покуривала. А потом, как Валеркой забеременела, – Вера запнулась, словно с дороги сбилась, а не с разговора. – Женя, ты что, ребеночка ждешь?

Спросила и сама испугалась. Надо было аккуратно. У Темки выяснить, исхитриться. А она вот в лоб, напрямую. Женечка пятнами пошла и в телевизор уставилась так, словно там подсказку можно было увидеть.

– Наверное… кажется… Я погромче сделаю?

– …уроженец Смоленской области Александр Сергеевич Столяров, ушедший в народное ополчение в августе сорок первого года… – бормотнуло в телевизоре почти набатом.

– Это как это, «кажется»? Сама, что ли, не знаешь?

– Из хранящихся в Подольском архиве документов стало известно, что жена Александра Сергеевича героически погибла в оккупированном Смоленске, будучи связной партизан…

– Нашли человека, а к нему и на могилу прийти теперь некому… – Вера покачала головой. Не хочет ей Женечка про ребеночка говорить, ну и не надо. Может, в сглаз верит. – Ты меня прости, я ж не из любопытства, я помочь…

– Конечно. Секундочку. – У нее прямо слезы на глазах, и голос хрипатый стал. Ну точно, в положении. Вера обе беременности тоже вот так плакала – то в кино, то над любимой песней Валентины Толкуновой, если ту передавали по радио.

– Вглядитесь в эти лица, преклонитесь перед памятью людей, отдавших самое дорогое, свою жизнь, за… – К голосу ведущего примешалась музыка – строгая, щемящая. Женя все в телевизор смотрела, голову поворачивала медленно, чтобы слезы не потекли.

– Вера Сергеевна, вы меня про ребенка спрашивали?

– Ну, хлебушек нарезали, можно и за стол, – заторопилась Вера. А сама то на кастрюлю из-под теста смотрела, то на банку с чайным грибом.

– Пять недель почти, в январе рожать буду… – улыбнулась Женя. Вера не успела ни ответить, ни обнять – на кухню Анечка вбежала:

– Папа спрашивает, стулья уже нести? А то он голодный, и я тоже голодная.

Кухонька у них чуть побольше прихожей. Поэтому Анечка макушкой в Верино плечо влетела. Рука сама потянулась погладить.

– Анют, сильно стукнулась? Вера Сергеева, вам не бо…

– Анечка, хочешь, подую, и все пройдет…

– Уже прошло… – Анютка крутилась, пританцовывала под льющуюся из телевизора «Катюшу». Прическа у девочки славная, хоть и старомодная, под «пажа». Волосы густые.

– Да не больно мне совсем! Баба Вера, а ты ничего не старая, как говорила. Ты красивая очень, если тебе все морщинки запудрить.

Темочка-то шатен, у Жени кудри черные, а девочка русая, реснички белые почти. Но все равно похожа на них, своя потому что, а не чья-нибудь еще.

– Баба Вера, а ты знаешь, что у меня зимой братик родится? Женя сказала, что обязательно братик. Я вообще сестричку больше хочу, потому что с мальчиком не так интересно играть будет. А папа сказал, что мы сюда, наверное, жить переедем, если Женя на своей работе договорится. А у папы больше работы нет, поэтому он…

– Ма, стулья нести? – Тема вошел. Совсем тесно стало, хорошо.

– Баба Вера, а можно я сегодня на верхней кровати спать буду? Папа сказал, там всегда хорошие сны снятся, потому что плохие наверх не забираются. Они тяжелые и летать не умеют. Это ты придумала или так взаправду бывает?

– Мама!

Голос взрослый, даже усталый, а на таком слове сбивается, предает сам себя. Слышна хорошо настоявшаяся ненависть. Та, что висит в воздухе плотным прогорклым облаком, разъедает глаза и мысли, пропитывает плотные шторы, лысые ковры, затертые обои. Крепкая ненависть: можно учуять через три стены. Соседки у себя на кухне ссорятся, а зло в Ирочкину комнату долетает без проблем. Слышно его лучше, чем звуки.

– Мама, ну куда ты лезешь опять? Ты же не понимаешь!

– Ты совсем за дуру меня держишь! Я на тебя пашу как проклятая, а что в ответ получаю? Ты гордыньку-то свою поумерь…

За месяцы местной жизни Ирочка к этим перебранкам успела привыкнуть, даже полюбила их слегка. Громыхавшие дальней грозой соседские ссоры выдергивали Иру-Бархат из тошнотного забытья, напоминали, что все беды и горести прошлых жизней сейчас снятся, а не повторяются раз за разом, как слова на пластинке с поврежденной бороздкой. Если тебя из кошмара вынули, то ты благодаришь того, кто это сделал. Будь то нудный сигнал мусороуборочной машины или же заполошные визги двух баб, делящих ванную комнату, городской телефон, последнюю сигарету в пачке, а также надежду и счастье.

– Тебе кто разрешил так с матерью разговаривать?! Думаешь, если ты меня в гроб загонишь… Алинка, тварь такая, я же тебя насквозь вижу, всю твою поганую натуру!

– Слушай, я не ребенок, чтобы тебя бояться. Мне двадцать один, понимаешь? Двадцать! Один! А ты меня все грозишься в детдом сдать!

«Хороший возраст, правильный!» Ирочка потерлась щекой о шелушащиеся обои, слушая оскорбления, звучащие для нее колыбельной. Не надо к ним лезть. Местная Смотровая справится. Если успеет. Вспомнить бы, к чьему участку дом относится и кто на этой территории работает. Хреново работает, кстати говоря, никак этих дур утихомирить не может. Мать ведь не столько старости боится, сколько ненужности. А дочь в потоке льющихся на нее словесных помоев успевает разглядеть эти страхи. Пользуется ими как козырем, не идет на поводу у жалости. Им бы терпения отсыпать, буквально две чайные ложки в год, так где его взять? В Ирочкином багаже такого не водится.

Чемодан до сих пор лежал посреди пыльной комнаты. Замочки горели под нажимом солнечного света. Надо перетащить ношу поближе к дивану, посмотреть, как поживают аргументы с артефактами, что с ними за пару месяцев сделалось. Добро, скорее всего, могло прорасти, яблочки молодильные созреть из косточек, метелки забей-травы зацвести.

Ирочка нехотя отлепилась от стены, сделала несколько мелких шажков. Хотела найти хоть какую-то опору. А ладонь натыкалась лишь на пронзительное тепло: через всю комнату, строго по диагонали, бил солнечный луч. Словно в воздухе проложили перила светлого дерева, держащиеся сами по себе, без балясин и кованых решеток.