Вторая смена
Шрифт:
Старый не шевелился, смотрел в окно на загустевший закат. Не мог сосредоточиться. Отвлекался то на слабый назойливый стук ложечки в опустевшем стакане, то на тяжелый запах, въевшийся в пальто. Так и будет смердеть до Москвы. Под стать запаху были воспоминания о визите на местное кладбище.
Сегодня утром Савва Севастьянович бродил между могил, искал нужную. На табличку или памятник не надеялся, ориентировался по следам, пробовал углядеть неведомые мирскому глазу ромашки-радужки, вечный звон, квадратные корни. Или, может, молодильную яблоню здесь в свое время посадили? Однако ничего такого на глаза не попалось. Маленький памятник отыскался сам. Ни фотографии, ни фамилии. Только имя – «Марик». И дата под ним. Год рождения и смерти у Марфиного сына совпадал.
Могила чистая, такая, будто здесь пару дней назад прибирались. Фаддей хозяйничал. Давно, лет эдак семь назад, а то и все пятнадцать. Больше никто из Сторожевых сюда не заглядывал – если только Марфа мысленно.
Обычное захоронение, ничего, кроме младенца, тут не найдешь. Но Старый все равно спустился, проверил. Потом сидел на облупившейся скамейке, поглаживал белую плитку памятника, неловко молчал, не решаясь уйти с потревоженного места.
Потом были прогулки по адресам, на которых некогда квартировала Ирка-Бархат. Сколько она местной Отладчицей проработала? Лет тридцать, не меньше. Много квартир сменила. Начала со съемной комнатушки у Смоленского рынка, а уезжала из приличной квартиры на площади Победы. Старый обшарил даже новостройки на месте давно снесенных деревянных домов.
Заодно приметил: судя по тому, что в городе творится, Фаддей в последнее время с участка отлучается – на пару дней, а то и на неделю. Надо будет этот момент разъяснить. Конечно, не официальным запросом в минскую Контору. Савва даже собирался нанести Сторожевому визит: чего себя скрывать, на кладбище так наследил, что мало никому не покажется. Но тут в телефоне запищали, забурлили новости, сильно осложнившие и без того непростой ход событий. Фонька учудил, проявил инициативу на месте, из желания решить поставленный вопрос в кратчайшие сроки. Такой энтузиазм обнаружил, что хоть записывай Афанасия в диверсанты. Фонька от щедрот душевных мог барышень с панталыку сбить и Ростю заодно вдохновить на подвиг.
По всему выходило, что группа долго не протянет, нужно быстро раскапывать истину. А она ведь на поверхности, всего-то и надо – сложить три факта воедино, сообразить, что общего между Саввой Севастьянычем, Евдокией и Анной. Может, Фоня догадался?
Надо завтра поинтересоваться, какой именно белены и в каких ударных дозах Афанасий объелся? Спрашивать осторожно. Фоня все время норовит подогнать задачу под ответ, не сильно вчитываясь в условие. Не может поверить, что кто-то другой мыслит не его понятиями и категориями, а иными, собственными. Сознание почти как у мирского.
Как бороться с таким недостатком, Савва Севастьянович знал. Прикидывать разработку для вразумления Фонькиных мозгов было интереснее, нежели думать о дальнейшем. Еще дней десять у Саввы Севастьяновича в запасе. Дальше уже все, конец фильмы. Если сейчас это не случится, то вообще непонятно, когда произойдет.
– Вода минеральная, с газом и без, мороженое, пиво холодненькое! – В коридоре зазвучала мягкая скороговорка буфетчицы, сразу щелкнула дверь купе.
– Три – нет, лучше четыре. Ну давайте «Лидское» ваше! Антох, брать тебе?
Неведомый Антоха радостно соглашался, пересчитывал купюры. Ребятки в Москву возвращаются, решили по дороге истратить остатки местной валюты. Не на сувениры же ее пускать. У них помимо пива еще кое-что в багаже имеется – Савва Севастьянович чуял нераспечатанную водку на приличном расстоянии, тут всего в три купе разница. Сейчас наклюкаются! Ближе к ночи шуметь начнут, а там их проводница ссадит.
Любая из Саввиных девчат обязательно бы бутылку грохнула, во избежание проблем. А он сейчас ясную память этим гаврикам наколдует, чтобы поутру помнили весь перечень обезьяньих выходок. И парочку лишних подвигов надо им в воспоминания подбросить – для воспитательного момента.
Вроде Старый тихо ведьмачил, не поднимая рук, а все равно спугнул соседа. Тот ожесточенно почесался, зашуршал простыней. Глянул на Савву Севастьяновича:
– Не знаете, вагон-ресторан уже открыли?
– Артем, вы можете читать по губам?
– Не очень.
– Пожалуйста, посмотрите мне в глаза. Можете моргать, щуриться. Спасибо огромное. Вы сейчас слышите мои слова, правда, Артем?
– Как под водой.
– Помехи в эфире. Скоро утрясется. Артем, у меня и у моих коллег есть к вам определенное предложение. Оно касается вашей нынешней жены.
– С ней что-то случилось?
– С Евдокией Ольговной все в полном порядке. А может стать гораздо лучше. Нам всего лишь нужно, чтобы Евдокия Ольговна передала нам одну не принадлежащую ей вещь.
– Да ну? А шнурки вам погладить не надо?
– Артем, это серьезно. Никто, кроме вас, не справится, поверьте.
– Почему? Мне ее что, утюгом и паяльником обрабатывать прикажете?
– Отличная мысль, но, увы… Наоборот, категорически наоборот.
– А что это?
– Да в том-то и проблема, Артем, что это… нечто. Вещь, умеющая менять размер и цвет.
– А так вообще бывает?
– У мирских… у вас, Артем, нет. А в арсенале Сторожевого водится много разного добра и зла. Вот эта вещь, кстати, зло. Причем контрафактное.
– Серьезно?
– Могу дать клятву.
– На камнях?
– Вижу, Дуся вас чему-то научила… Нет, увы. Ваш социальный статус, к сожалению, исключает такую возможность.
– А попроще нельзя? Я, знаете ли, академий не кончал…
– У классиков было про гимназии. В Несоответствиях четко прописано, что ученик любого происхождения вплоть до чистого Сторожевого не имеет права брать клятву на камнях с полноценного ведуна или ведьмы против их воли. А такой воли у меня, увы, нет.
– Зашибись.