Шрифт:
Александр СИЛЕЦКИЙ
Время приходить
Рассказ
Отец сказал:
– Послушай-ка внимательно, сынок. Ты стал сегодня совершеннолетним. Теперь ты большой. Отныне - по древним священным законам - ты должен уподобиться остальным.
– Разве я не такой, как все?
– удивился сын.
– Покуда - нет, - спокойно возразил отец.
– Поскольку прежде ты был слишком мал. Ты еще не был деталью великого человечьего клана. Теперь настал и твой черед превратиться в Человека. Чувствуешь - с большой буквы! Если, конечно, сочтут тебя достойным...
– А разве...
– Всякое возможно.
Сын невольно поежился.
– И что я для этого должен сделать?
– Увидишь, - ответил отец.
Он, словно маленького, крепко взял сына за руку - и они пошли.
У взрослых все не так, думал тот, шагая рядом с отцом. Они из всего любят делать тайны и обо всем говорить многозначительно, даже о пустяках, возможно, потому, что именно пустячное - и есть их жизнь, а взрослые ее боятся: ведь им всегда приходится вести борьбу с собой за какое-то там существование - по правилам и без, - а в такой борьбе отовсюду можно ожидать подвоха.
Пройдя вдоль улицы, они сели, наконец, в трамвай и долго тряслись, проползая по узким проулкам мимо облупленных ветхих домов.
В черных пыльных окнах и витринах магазинов отражался их сине-оранжевый вагон - там он проносился, как какой-нибудь гоночный автомобиль во время рекордного заезда, - и сын все порывался - хоть в одном окне - увидеть собственное отражение, но ничего не получалось.
А он так любил на улицах глядеть на самого себя - на то отражение, что ракетой несется в мутных омутах застекленных окон...
– Ну, что ты вертишься?
– сказал отец строго.
– Сядь спокойно, ведь не ребенок!..
И сын, разумеется, вспомнил, что и впрямь он совсем не ребенок и вертеться ему нынче не к лицу - вон дылда какая!
– и тогда сел смирно, в душе жалея о былых чудесных временах, и положил руки на колени, со стороны, наверное, такой же, как египетский фараон, величественный и безразличный ко всему на свете, - становиться вдруг фараоном, где угодно и когда угодно, было его любимой игрой.
Итак, он фараон Тутмос III.
Где же свита?
Ага, вот она...
Ну до чего почтительные лица!..
Сам он покоится в огромной золоченой колеснице, кругом замерли люди из свиты - кое-кто сидит, кому по рангу положено, другие же безропотно стоят, а мимо проплывают пустыни и пирамиды, громадные пирамиды с черными дырами в стенах - частые войны и время оставили эти следы.
Резкий звонок, поворот, остановка.
Они с отцом вышли.
Их тотчас провели в невзрачное на вид здание, очень чистое и безлюдное.
Нестерпимая для глаз белизна помещений... Тишина...
В этой тишине умолкнувших апартаментов растворялись все другие звуки - и шаги, и робкое дыхание, и даже мысли... Поразительно!
Навстречу, из-за белой двери, появился человек с багровым изуродованным лицом - без глаза и с глубоким шрамом через лоб и щеку.
– Оп-паздываете. Н-нехорошо, - чуть заикаясь, произнес он.
– Вот с-сюда, п-прошу.
Отец с сыном очутились в квадратной комнате с арочным потолком - та же слепящая белизна по сторонам, только теперь еще вдоль стен тянулись плотными рядами диковинные аппараты - подобные сын видел впервые: сверкающие никелем и зеркальной полировкой, они щетинились рычагами и гнутыми трубками, нагло подмигивали циферблатами и шкалами приборов, улыбались сотнями экранов и жеманничали, перевиваясь тысячами разноцветных проводов.
Посреди комнаты торчало глубокое кресло с высокой жесткой спинкой и прямыми подлокотниками - наследный трон фараона, так сын решил.
Его усадили, и одноглазый вдруг забегал, засуетился, нажимая разные кнопки и поворачивая переключатели на приборных щитках.
Автоматы тотчас ожили, тихонечко запели, в тон друг другу, и замигали, будто переговариваясь, длинными цепочками зелено-красно-синих ламп.
– Менталлограмма х-хорошая, - будто издалека, расслышал сын.
– А тут? О... Группа с-сознания - т-тринадцать вэ? Т-трудный экземпляр.
Откуда-то сбоку выдвинулся вдруг отец - тоже когда-то фараон, но теперь уже слишком, слишком старый, - и склонился к сыну.
– Не волнуйся, дружок, - сказал он, ласково поглаживая его по голове.
– Это, знаешь ли, совсем не больно. Ну, может быть, чуть-чуть.
– Но почему?
– сын уперся ладонями в холодные подлокотники.
– Почему все так загадочно? Зачем? Я не хочу, чтобы из меня делали мумию. Разве в стране переворот и я больше не фараон?
– Что ты говоришь?!
– замахал руками отец.
– Тише! Какая мумия?
– П-придется вводить усп-покоитель, - сказал кому-то позади кресла одноглазый.
– Вот видишь!
– сын вскочил.
– Вот видишь!
– Сядь, - отец устало улыбнулся.
– Вечные твои игры во властелинов мира!.. Пора уже стать взрослым человеком. Нормальным человеком, наконец.
– Что со мной хотят сделать?
– Ч-черт побери, п-потенциал внутреннего п-поля опять в-возрос!..
– Зачем ты привел меня сюда?
– Успокойся, ради бога...
– Это измена. Переворот!..
– Р-разрази всех вас г-гром, мне не х-хватит энергии! Вы д-думаете или нет?!
– Постой, сынок, я объясню, - засуетился отец.
– Понимаешь, сейчас все делают так... Если ты верный гражданин... Положено, короче... Нужно вынуть из тебя... м-м... ну, как тебе сказать, в общем, твою душу, все то, что может касаться тебя лично - больше никого на свете!
– и при этом может стимулировать тебя к нежелательным, нелогичным поступкам - вроде этих твоих игр или что ты еще там придумаешь потом... Останется только часть твоей души, как бы ее сердцевина, достойная существовать во имя и на благо многих, для прогресса. А все личное, неповторимое... Опасно, понимаешь? Неуправляемо, непредсказуемо... Поэтому - мешает. Именно! Работать, жить, испытывать восторг... Глядеть вперед...