Чтение онлайн

— Вы актриса? — уточнил я. — Это видно.

— Заслуженная артистка, — сказала она с печалью — то ли потому, что я ее не узнал, то ли оттого, что приходится влачить жалкое существование. — А раньше, при Брежневе, в Кремль ездили! И на гастроли по всей стране!

Зато окончательно стало ясно, что Андрей сидит без денег, и, да, Наташка его содержит. Я спросил, где находится декоратор.

— Цеха у нас тоже нет. Декоратор, он же бутафор работает за сценой справа. На чистом энтузиазме! Золотой человек Андрей Андреевич. Он сейчас должен быть там.

Человек, может, и золотой, но его женщина — несчастнейшее создание.

Поблагодарив заслуженную артистку, я вошел в зрительский зал, погруженный в полумрак. В тишине, плотной, как бордовые сценические занавески, стучал молоток, звук множился эхом. На этот стук я и направился, поднялся по ступенькам на сцену.

Я ошибся: стучал не молоток, а топорик, которым Андрей забивал гвозди в трон из фанеры и палок. Вокруг валялись обрезки фанеры, картон, у стены сложили нарисованные на картоне избы и деревья: стволы отдельно, кроны отдельно. Увлеченный работой, Андрей меня не замечал. Пришлось его окликнуть:

— Привет.

Вроде негромко сказал, но Андрей вздрогнул, распрямился, выронив топорик — он упал обухом на ногу. Закусив губу, мой престарелый зять зашипел, запрыгал на одной ноге, подтянув колено ушибленной к животу.

— Извините, не хотел напугать. Вы прошли тест на…

Прыгая, Андрей с трудом удержал равновесие и едва не развалил будущий трон.

— Джентльменство, — закончил я.

Мои слова подействовали, как лед на ушиб. Андрей сразу забыл о боли и спросил:

— Почему?

— Только истинный джентльмен, споткнувшись о кошку, назовет ее кошкой.

Андрей рассмеялся, хохотал он от души, невозможно было не разделить его веселье.

— Хорошо сказал! Что это у тебя? — Он кивнул на упакованную керосиновую лампу, которую я держал, как жезл.

— Антикварные вещи. Наташа сказала, вы разбираетесь.

Положив на трон икону, тоже упакованную, я развернул лампу.

— Сказали, что это девятнадцатый век.

Андрей взял лампу, затаив дыхание, повертел в руках, задышал, словно касался груди женщины, которую всю жизнь добивался.

— Какая красота! Откуда она у тебя?

— В Москве на барахолке купил. Что думаете?

— Фарфор… а роспись какая! А ковка! — Он погладил медную девушку. — Произведение искусства!

— Вердикт?

— Не скажу, — мотнул головой Андрей. — Но видно, что вещь дорогая. Есть один ростовщик знакомый, могу ему показать. — Он посмотрел, будто извиняясь: — Хочешь — вместе пойдем. Если ты пойдешь один, обманет. Меня не обманет, мы друзья.

Вспомнилось, как я-взрослый шутил про южный сервис: одни и те же услуги стоят по-разному. Есть цена для всех, а есть — для своих, по-братски. То есть в два раза дороже. Внешность Андрея так и вопила: «Вот он я, обмани меня! Ну пожалуйста!»

— Сколько дали бы, если б были перекупщиком?

Андрей надул щеки и шумно выдохнул. Поскреб темечко, мотнул седой лохматой головой.

— Долларов сто минимум… Нет, больше. Намного больше, если она импортная. За сколько купил?

— Меньше, чем за сто, — уклончиво ответил я. — Причем намного.

Делим на два и убираем ноль.

Приставать с расспросами Андрей не стал, ходил, держа лампу, как младенца. Споткнулся о распиленную доску и отдал предмет старины мне.

— Фарфор потемнел, можно что-то сделать? — спросил я.

— Элементарно! Я сам могу.

— Но я пришел не из-за нее, есть еще кое-что.

Я развернул икону. Андрей спикировал на нее коршуном, перевернул обратной стороной, и у него задрожали руки.

— Господи-божечки! — Он провел пальцем по полуразрушенной рейке, скрепляющей деревяшки. — Шестнадцатый век как минимум.

— Как ты узнал? — поинтересовался я, от волнения переходя на ты.

— Краски. Кажется, в восемнадцатом веке использовали масляные, а тут — нет. И вот эта реечка, шпонка, тонкая и плоская. В разное время использовались разные. Господи, да от нее не осталось ничего! Позже они стали другими.

— Там силуэт мужчины. Кто это? Иисус?

— Кто-то с книгой. Может, и Иисус… Хотя нет, вроде не похож. — Андрей прищурился. — Но точно не Богородица. Да кто угодно может быть. Имя святого, увы, затерто. Любой христианский святой — это прежде всего книжник, священная книга — символ, понимаешь? Часть его самого.

Я потер лоб и спросил:

— Думаю, мало кто из них был грамотным.

— Говорю же — символ! — то ли возмутился, то ли обиделся он.

— А можно ее восстановить? Осветлить, чтобы хотя бы образ был узнаваемым.

— Можно. И это не так сложно, как кажется, — обнадежил меня он. — Есть знакомый реставратор… Да я и сам могу, это чистая химия… Но не рискну: опыта мало.

Ненадолго задумавшись, Андрей сказал виновато:

— Но он бесплатно работать не будет.

— Не вопрос. Узнаешь у него, что почем?

— Это же надо! Она бесценна! — Будто не слыша меня, он вскинул голову. — Четыре века! Ты представляешь, что видела эта икона, что она может рассказать?

Как-то не по себе стало: для кого-то это святыня, а для меня — просто дорогой предмет. Да и для Андрея — святыня. Не потому, что он верующий, а оттого, что знает истинную цену таких вещей, и она измеряется не деньгами.

Он и сам по роду своей деятельности был немного художником, немного плотником, но — творцом. Я не спешил забирать икону, Андрей — не торопился с ней расставаться.

Наконец вернул ее.

— Я спрошу у реставратора. Потом, если не доверяешь мне, пойдем к нему вместе, и пусть работает под присмотром, а то мало ли.

— Дело не в том, доверяю или нет. Если она действительно ценная… В наше время убивают и за сто долларов. Но ты узнай, да.

Андрей забыл о своей работе, заходил по сцене туда-сюда. Никакой актер не сыграл бы лучше вдохновленного и озадаченного человека. Казалось, мир перестал для него существовать.