Шрифт:
Сергей Лукницкий
ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЁНИ
(сюжеты)
Миллионы веков на земле - цветет и отцветает миндаль.
Миллиарды людей на земле - успели истлеть.
Что о мертвых жалеть, мне мертвых нисколько не жаль.
Пожлгечте меня, мне еще предстоит умереть...
Михаил Светлов
Дорогие мои, нашкафные:
Киплинг, Лермонтов, Нагибин, О 'Генри, Гоголь, Достоевский, Толстой, Пушкин, Шекспир, Хлебников, Тредиаковский, Хайям, Данте, Гумилев, Бунин, Андерсен, Сервантес. Верп, Салтыков-Щедрин, Чехов, Маяковский, Грибоедов, Кларк, Гашек, Лорка, Чаадаев, Свифт, Карим, Солженицын (начата процедура илтичмента со шкафа), Карамзин, Экзюпери, Евтушенко, Булгаков (на шкафу условно - по ходатайству Маши Федотовой и председателя Крестьянской партии -Черниченко), Твен, Маркес, Некрасов, Гомер, Лхмадуллина, Воннегут, кандидат на шкаф - Твардовский - отпустите на новую прозу...
...И, чтобы рассказать все это вам,
Приходит ямб, чуть-чуть преображенный,
Но тот же самый старый добрый ямб...
Евг. Евтушенко
В нашей команде самым странным человеком был Леня Прудовский - гений, прохиндей и мистификатор.
За короткие двенадцать лет общения с ним, я, да и все прочие узнавали от него множество очевидных пещей, подаваемые, однако, в таком ракурсе, что не только они, но даже я, рожденный под знаком "Водолея", давались диву.
Леня тоже рожден под этим знаком.
Был он росту стосемидесятисемисантиметрового. Не вспомню теперь наверное: были ли у него усы, кажется были, но верно такие большие.
что за ними не видна была грустная Ленина сущность, сущность человека странного, страстного и одновременно ленивого, и, конечно, как водится, всеми предаваемого.
Он любил невыносимо много поесть и выпить.
Лучшую свою повесть - "Максим Максимович", в чем я не сомневаюсь, написал он и никто больше. Но опубликовать ее не успел: во сне, как он любил рассказывать, к нему явился какой-то поручик и попросил ненадолго, от нечего делать, почитать рукопись. "Наверное, из другого времени прокрался", - дал свой вердикт Леня, - от их декабристских ...".
Далее шло слово не Леней выдуманное, но не употребляемое в нашем повествовании.
Потом, со слов Лени, этот поручик издал повесть под своим именем.
Леня обиделся, обещал даже принять дворянство и вызвать поручика на дуэль, но когда в штатном расписании Российского Дворянского собрания обнаружил в виде подразделения - контрольно-ревизионный отдел, вступать туда расхотел тотчас же. К тому же ему объяснили, что дворянство жалует исключительно государь. (Это в наши дни, пока государя нет, дворянство растащили все кому не лень, как рыбу из лавки, пока торговец отвернулся. Уже ворожеи и певички имеют этот титул и готовы побожиться его подлинностью).
...Царя не было, а Леня не был монархистом.
– Но ты понимаешь.
– говорил он мне, - только я мог написать эту повесть. Ведь только я всегда служил им бесплатно, и верил. И меня предавали. Какие еще нужны доказательства моего авторства?
Однажды он притащил ко мне какого-то странного типа, с усами и пегого, назвал его Прудовским (с ударением на последний слог) и заявил, что это его предок их другого времени. От его имени он и "травит свои байки".
Попросил записать их разговор, напоминающий отдаленно полемику Дедамбера с Дидро. Случилось это в самолете, на котором всей командой мы отправились прошвырнуться во времени.
Леня там так разошелся, что подумал - остановка и открыл дверь... Он был моим попутчиком слева... Поскольку я - левша, я не смог его удержать.
Теперь мы все ждем возвращения петли времени, чтобы снова увидеть Леню, потому что Леня - отныне наша благотворительная программа. Интересно, найдет он по дороге времени того поручика, что утащил его повесть?
У него были округлые, как дамские груди, ногти. Такие же, как были у Ленина. С Лениным Леню роднило то, что они оба не пользовались "Хэд енд Шолдерс", не были эфиопами, и оба имели странные для своего окружения идеи.
Летом Леня приходил в министерство в сабо на босу ногу. И заявлял, что пришел саботировать работу.
Из его уст, как из уст барона Мюнхгаузена явилось несколько рассказов. Я записал их.
Садитесь читайте, если хотите. А если не найдете "сидячего" места под солнцем, читайте стоя:
Мне прозой воздается за грехи.
И крест тяжелый я несу при этом.
Я слишком грамотно пишу стихи,
Чтобы всерьез считать себя поэтом...
В ВЫПОЛЗОВО Я СПЛЮ
Заведующий отделом писем "Огонька" все непонятное и странное, приходящее в куче редакционной почты, ссыпал в мою редакционную панку или клал на мои стол, уверенный, что я знаю все и про уфологию, и про политику, и про литературу, и могу отвечать на такие вопросы, на которые, верно, не ответил бы и сам Коротич. Но так установилось.
Ссыпал.
День был удивительно погожий.
...Такой живописный и ясный, что в нем не хватало, как ни странно, только снега. Но снег редко бывает летом в Москве. Стоял июль.
Продираясь сквозь совершенство дня своими гнусными поползновениями испортить мне настроение, заместитель главного редактора задал припошлейший вопрос:
– Леонид Владимирович, я вам семечек приготовлю?
Я не первый и не двадцать пятый год в журналистике, а потому превосходно понял, и что такое "семечки", и что такое подобные вопросы.
На жаргонном журналистском языке - это не больше не меньше как "клубничка", невероятное...
– (Кальтснбруннер женился на еврейке)
или в нарочито необычном ракурсе поданное. В нашем случае это было нераскрытое убийство, дело, которое "завалил" сперва районный прокурор, потом городской. Да к тому же в этом деле наличествовало и чтото странное.
В этом нет ничего удивительного, иначе бы оно не попало в прессу (кому нужно обычное убийство, кто будет про него читать?), конечно.
теперь остаюсь только я, как последняя инстанция.
Не для раскрытия, естественно, (я не Шерлок Холмс и даже не Хармс), а для выдрючивания общественного мнения. Потому что если такое мнение не пестовать, а еще потом и не подстегивать, наша доблестная полиция совсем "перестанет ловить мышей", придумает упэкашное "временное приостановление дела за нерозыском подозреваемых", и все придется сдавать в архив. Ну, а если на хвосте висит журналист, то и генпрок, и комитетчики, и лягавка, хотя и недовольны, что надо чтото делать, но... не поверите - работают.