Чтение онлайн

За катафалками следовала моя карета, а далее — кареты видных сановников и уцелевших дворян. Впереди, понятно, самые знатные, теперь — из Великих, дальше — мельче — из Умеренных, еще мельче — из Простых, и так до самой крысиной шушеры… Интересно, что чувствовал себя тот, кого Блоджетт, делавший расстановку, определил в самый хвост шествия?

Две сотни Алых сопровождали наш поезд.

Как на зло — стояла прекрасная солнечная погода, хотя мне, под стать настроению, хотелось сумрака и дождя.

Где-то в середину шествия затесались кареты Сакрана и Армада. На эспланаде, где, свернувшись змеиной спиралью, загружался поезд, мы не перемолвились и словом, однако послы смотрели на меня со столь красноречивым безразличием, что ясно было — знают все, мерзавцы, а если не знают — то подозревают, и подозрения их почти перешагнули грань уверенности. Я опасная и странная величина, которую желательно устранить любыми путями до того, как Варвест прибудет в Санкструм. Например, сделать вид, что купились на мои условия, принести половину требуемой суммы… Усыпить мою бдительность, так сказать, а самим готовить мое убийство… Однако господин архканцлер вчера вывернулся из ловушки, которую они подготовили руками Хвата. Экая досада… Знают ли они наверняка, что я готовлюсь к войне? Вот вопрос — так вопрос… Если знают, получается, что играют в неведение, валяют передо мной дурака и, в свою очередь, понимают — что я валяю дурака перед ними. Нет, наверняка они не знают — иначе не приставили бы ко мне соглядатая.

Гицорген — свежий, светлый, умытый, буквально лучащийся здоровьем, сидел на скамье напротив.

— Какая печаль! Какая жалость! — то и дело восклицал он. Похмелье у него, молодого дюжего бычка, прошло быстро.

— Бросьте, барон, — сказал я. — Я не знал своего отца, и, к великому счастью — не знал ни беспутных сестер, ни шалых братьев. Все они для меня лишь пустые абстракции, черные силуэты, их имена — бессмысленные звуки. Понимаете?

Он пришел в возбуждение:

— Но надо же выражать… скорбь! У нас в Рендоре обязательно нанимают плакальщиков! Будь та распоследний подлый крестьянин, или зажиточный купец, или благородный дворянин — все нанимают! И чем больше их идет за гробом — тем почетнее! Иные роды, бывает, соревнуются, собирая до полутысячи плакальщиков. А для похорон нашего обожаемого короля Байри шесть лет назад двор нанял пять тысяч человек!

— И все они плакали?

— Рыдьмя рыдали! — заверил он с девственно-чистой улыбкой. — Такой вой стоял до небес. Ох, Свет Ашара!

Лицемерие. Всюду лицемерие.

Барон извергал водопады слов, время от времени зыркая на меня глазом святой овечки. Но я был уже научен и знал, что передо мной — опытный, и по-своему искушенный в психологии соглядатай, чья задача поймать меня на лжи, расколоть, убедить сомневающихся что я крейн, пришелец, что я намерен бороться за трон.

Я задумался о человеческих качествах такого вот Гицоргена. Чем он живет, к чему стремится? Инфантильный честолюбец, любитель щекотать себе нервы опасностью, или нечто большее? Худшее? Какой-нибудь идейный фанатик возвышения Рендора над прочими странами, такой будет работать с удвоенной эффективностью. А умные фанатики, к сожалению, весьма полезны и действенны… при определенных обстоятельствах.

Гицорген словно уловил мои размышления, а может, прочитал по лицу, примолк, сказал задумчиво:

— Сегодня вы совершенно не нарумянились, не набелились, господин архканцлер! И были так вчера пренаряднейше одеты! А сегодня…

— Вчера была комедия, сегодня — драма. Ни к чему на драму наряжаться. И краситься тоже незачем.

Он крякнул, сощурился.

— Да уж… А вы, когда накрашены, так кажется и лицо другое… И нос и подбородок! И в плечах поуже становитесь…

Мысленно я послал его к черту. Оправдываться — значит косвенно признать свою вину. И что ответить?

— Был у меня приятель, которому тоже казалось, что ему жена изменяет. Так он ее в один прекрасный день придушил. Повесили беднягу. Страшная была история…

Гицорген ненадолго примолк, что-то просчитывая. Поводил взглядом по бархатной, сине-багровой обивке кареты, вздохнул.

— Какие-то у вас прямо-таки красные следы на шее, господин архканцлер!

— От большой любви случается, — веско сказал я.

— О! Вчера, господин архканцлер, вы были на высоте!

— Я всегда на высоте, барон, — буркнул я и осекся. — «На высоте»? А не намекает ли он на мое вчерашнее приключение на чердаке? На скрипучую но прочную доску, по которой мы, сжав зубы от страха, переносили сперва Хвата, а потом и беспамятную Амару? Может — знает? Может — издевается почти в открытую? Черт, так недолго стать параноиком. Ясно, что шпионы и прознатчики везде, но чтобы вот так явно намекали?

— Вчера, говорят, в каком-то доме в Нораторе была знатная заварушка… Алые Крылья вроде бы накрыли целую банду душегубов! Страх какой… резня была, да и пожар! Не слышали, господин Торнхелл?

Угу, прослышал, щупает.

Я пожал плечами.

— Алые Крылья в ведении капитана Бришера, охраняют городские ворота и помогают городской страже наводить в городе порядок. Пусть стараются.

— Жертвы…

— Я не забиваю себе голову такими мелочами, барон. Они наемники, и рождены для войны и возможной гибели.

Сказал и подумал: а ведь становлюсь циником. Вчера погибло тридцать славных ребят, а меня… меня и правда это не слишком печалит. Учусь мыслить глобально, как и надлежит политику. А на глобальном уровне потери в тридцать человек — ничтожны. Но умерли-то они за меня и из-за меня! Должен переживать, а? Закостенел, не переживаю. Профессиональная деформация, как у врачей. Иначе к чертовой матери сгоришь на работе.

Вместо продолжения беседы я вытащил из ящика под сиденьем бочонок с виски и два серебряных кубка. Оставалось в бочонке уже совсем немного, но на двоих, один из которых совершенно не припит, — хватит.

При виде бочонка Гицорген неразборчиво крякнул.

— Напиток сей дает свободу духа… над плотью! — заметил я. — И ты воспаряешь в горние выси, отринув все томления и заботы!

Барон сглотнул, на молодом, румяном лице его появилось странное выражение — смесь страдания и вожделения.

— Зверское зелье! Пьянит гораздо лучше вина, да так быстро и легко… И надолго! Но каково пробуждение!

Я пожал плечами и наполнил оба кубка.

— За все надо платить, барон.

Вскоре мы въехали в Норатор, и в теснинах улиц наш похоронный поезд быстро запутался. Я слышал пчелиный гул, но не смотрел в окно: толпы горожан вышли на улицы. Гицорген уже основательно набрался и клевал носом. Я боролся с искушением выбросить его на середине пути.

Железо. Оружие. Доспехи. Где же мне это все найти за короткий срок? Ответ: нигде. Возможно, если поскребу по сусекам… Изыщу внутренние резервы. Сусеки — вещь нужная. Иногда они, резервы эти с сусеками, преподносят сюрпризы.

Величественное здание Главного Храма, где я — прошло ведь совсем немного времени! — с великими трудами получил мандат архканцлера, мелькнуло в окошке. Похоронный поезд начал выползать на площадь, возницы обучено завели катафалки и мою карету с охраной к самому подножию храма, прочие экипажи заезжали, выстраивая на площади огромную спираль. Гицорген дрых. Я спрыгнул на брусчатую мостовую, услышал слитный гул и взмахнул рукой. Народ жался к домам, в оцеплении участвовали Алые и городская стража. Окруженный десятком Алых, я взошел на пять ступенек и снова приветственно и торжественно махнул рукой.