Чтение онлайн

— Они язычники? — спросила она слабым голосом.

— Поверь, дорогая, — весело сказал отец Леофстан, — Бог послал нам лорда Утреда, и Бог дарует нам победу. — Он обратил широкое лицо к небу и поднял руки. — Излей же гнев свой на язычников, Господи! — взмолился он, — приведи их в смятение яростью своей и порази их гневом своим!

— Аминь, — пискнула его жена.

— Бедняжка, — тихо произнес Финан, взглянув на нее. — Как пить дать под этим тряпьем прячется уродливая жаба. Епископ, пожалуй, рад, что не обязан засевать её чрево.

— А может, это она рада, — возразил я.

— А может, она красавица, — задумчиво предположил мой сын.

— Ставлю два шиллинга, что жаба, — предложил Финан.

— Идет, — сын протянул руку, чтобы скрепить сделку.

— Не будьте глупцами, — прорычал я, — проклятая церковь и так у меня в печенках сидит, не хватало еще ваших шуточек над женой епископа.

— Ты хочешь сказать, над его гномом, — произнес сын.

— Просто не распускайте руки, — сказал я и повернулся взглянуть на одиннадцать всадников, отделившихся от широкой стены щитов. Они под тремя знаменами скакали к нашим крепостным валам. — Пора ехать, — сказал я.

Время встретиться с врагом.

Наши лошади ожидали на улице, а мой слуга Годрик держал превосходный шлем, увенчанный фигуркой волка, свежевыкрашенный щит и плащ из медвежьей шкуры. Когда я грузно взобрался в седло, знаменосец встряхнул огромный стяг с волчьей головой. Я ехал на Тинтриге, новом черном как ночь жеребце, огромном и диком. Его имя означало Буря, и то был подарок от моего старого друга Стеапы, который возглавлял придворную гвардию короля Эдуарда, пока не покинул свой пост, удалившись в свои владения в Уилтуншире. Тинтриг, как и Стеапа, был натренирован для битвы и обладал злобным нравом. Мне он нравился.

Этельфлед уже ждала у северных ворот. Облаченная в отполированную до блеска кольчугу под белоснежным плащом, она сидела верхом на Гасте, своей белой кобыле. Ее сопровождали Меревал, Осферт и Цинлэф, как и отец Фраомар, ее духовник и капеллан. — Сколько приближается язычников? — спросила меня Этельфлед.

— Одиннадцать.

— Пусть к нам присоединится еще один человек, — приказала она Меревалу. Этот человек, учитывая наших с ней знаменосцев, моего сына и Финана в качестве сопровождающих, уравняет нас в числе с теми, кого взял с собой Рагналл.

— Возьми принца Этельстана! — велел я Меревалу.

Меревал посмотрел на Этельфлед, она кивнула.

— Но скажи ему, чтобы поторопился! — уточнила она.

— Пусть ублюдки подождут, — проворчал я, игнорируя замечание Этельфлед.

Этельстан уже облачился для битвы — в кольчугу и шлем, так что заминка возникла, только чтобы оседлать лошадь. Сев в седло, он улыбнулся мне, а потом почтительно поклонился тетке.

— Благодарю тебя, госпожа!

— Просто сохраняй молчание, — приказала ему Этельфлед, а потом повысила голос: — Открыть ворота!

Огромные ворота заскрипели, завизжали и заскрежетали, пока их толкали наружу. Воины еще топали по каменным ступеням, поднимаясь на валы крепости, когда наши знаменосцы уже проезжали сквозь длинную арку ворот. Держащий крест гусь Этельфлед и моя волчья голова были единственными знаменами, что поднялись навстречу слабому весеннему солнцу, когда мы прогрохотали по мосту, что пересекал заполненный водой ров. А затем мы пришпорили лошадей навстречу Рагналлу и его людям, осадившим своих коней ярдах в трехстах от нас.

— Ты не должна здесь находиться, — сказал я Этельфлед.

— Почему же?

— Потому что мы не услышим ничего кроме оскорблений.

— Думаешь, я боюсь слов?

— Думаю, он постарается оскорбить и задеть тебя, и разгневав, добьется своей цели.

— Писание учит нас, что глупец обычно словоохотлив! — произнес отец Фраомар, весьма приятный молодой человек, крайне преданный Этельфлед. — Так пусть поганец говорит и явит свою глупость.

Я повернулся в седле, чтобы взглянуть на стены Честера, густо усеянные воинами: солнце сверкало на наконечниках копий по всей длине вала. Ров очистили и заново утыкали заостренными кольями, а стены увешали знаменами, большинство из которых изображали христианских святых. «Оборонительные сооружения, — подумал я, — выглядят внушительно». А вслух произнес:

— Если он попытается напасть на город, то он просто глупец.

— Тогда почему он здесь? — спросила Этельфлед.

— Этим утром? Запугать нас, обругать и бросить вызов.

— Я хочу на него посмотреть. Хочу увидеть, что он за человек.

— Он опасен, — произнес я и задался вопросом, сколько же раз я встречался с врагом перед битвой во всем блеске своей воинской славы. Это ритуал. На мой взгляд, ритуал этот ничего не значил, ничего не менял и ничего не решал, но, видимо, Этельфлед было любопытно взглянуть на врага, и поэтому мы сделали Рагналлу одолжение и приехали выслушать оскорбления.

Мы остановились в нескольких шагах от северян, стоящих под тремя знаменами. Красный топор Рагналла был самым большим, а по бокам — стяг с изображением корабля, плывущего по кровавому морю, и череп на высоком шесте — символ Хэстена. Сам Хэстен восседал под этим черепом на коне и улыбнулся мне, будто мы старые друзья. Он выглядел старым, но, думаю, я тоже. Его шлем украшало серебро и крылья ворона. Он был явно доволен собой, в отличие от человека, чьё знамя изображало корабль в кровавом море — тоже пожилого мужчины, узколицего и седобородого, со шрамом на щеке.

Он носил превосходный шлем с длинным лошадиным хвостом черного цвета, каскадом ниспадающим на спину. Шлем также венчал золотой обруч — шлем короля. Поверх кольчуги висел крест, золотой крест, усеянный янтарем, показывающий, что это единственный христианин среди врагов, что нам противостоят. Но что действительно выделяло его в это утро, так это убийственный взгляд, брошенный на Финана. Я сам взглянул на Финана и увидел, что его лицо тоже преисполнено гневом. Так человек в шлеме с золотой короной и лошадиным хвостом, должно быть, Коналл, брат Финана. Взаимная ненависть была прямо-таки осязаемой. Одно лишнее слово, и мечи вылетят из ножен.