Чтение онлайн

Теперь уже Ребус улыбнулся и, слегка приподняв бокал, кивнул шефу. Некоторое время оба смаковали напитки, потом Уотсон причмокнул губами и спросил:

– Когда подумываешь?

Ребус пожал плечами.

– Я еще тридцатник не разменял.

– Но ведь недолго осталось.

– Не знаю, я как-то об этом не думаю, – сказал Ребус – и солгал. Еще как думал. «Тридцатник» означал тридцать лет службы и максимальную пенсию. Для многих перспектива освободиться в пятьдесят с небольшим и купить собственный коттедж на побережье составляла весь смысл жизни.

– Помню один случай… – проговорил Фермер Уотсон. – Я не часто о нем рассказываю. В первую неделю моей службы в полиции я работал в дежурке в ночную смену. И вот однажды отворяется дверь, и появляется мальчишка лет десяти… Идет прямо к моему столу и говорит: «Я расшиб свою младшую сестру». – Взгляд Фермера был устремлен куда-то в пространство над плечом Ребуса. – Я помню его как сейчас. Помню, как он выглядел, помню, как был одет, помню эти его слова: «Я расшиб свою младшую сестру». Я сразу даже не понял, что он имеет в виду. Потом мы узнали, что он столкнул ее с лестницы и она разбилась насмерть. – Уотсон сделал еще один глоток виски. – Надо же было такому случиться в первую неделю моей службы. – А знаешь, что сказал мне мой сержант?… «Это еще цветочки». – Уотсон слабо улыбнулся. – До сих пор не знаю, прав он был или нет. – Он внезапно всплеснул руками и заулыбался во весь рот. – Вот и она!… Наконец-то! А я было подумал, что меня надули!…

Уотсон сгреб в свои медвежьи объятия старшего инспектора Джилл Темплер, запечатлев на ее щеке смачный поцелуй.

– Ты, случайно, не с подиума сбежала?… – спросил он, а затем в комическом отчаянии хлопнул себя по лбу. – Ба, это же намек на твою принадлежность к слабому полу! Ты подашь на меня рапорт?

– В этот раз, так и быть, прощу, – сказала Джилл. – Но только за хороший коктейль.

– Сейчас моя очередь, – вмешался Ребус. – Что тебе заказать?

– Большую водку с тоником.

Бобби Хоган громовым голосом призывал Уотсона, чтобы тот помог разрешить какой-то спор.

– Ну вот, меня требуют, – сказал Фермер Уотсон и, извинившись, нетвердой походкой двинулся на зов.

– Его коронный номер? – предположила Джилл.

Ребус пожал плечами. Фермер Уотсон был знаменит, в частности, тем, что мог перечислить все книги Библии меньше чем за минуту, но Ребус сомневался, что сегодня ему удастся перекрыть этот рекорд.

– Большую водку с тоником, пожалуйста, – сказал Ребус бармену и приподнял свой стакан с остатками виски. – И еще пару вот таких… Один для Фермера, – пояснил он, перехватив взгляд Джилл.

– Ну разумеется… – Она улыбнулась, но глаза ее оставались серьезными.

– А когда состоится твоя вечеринка? – спросил Ребус.

– Это в честь чего же? – удивилась Джилл.

– Ну как же, первая в Шотландии женщина-старший суперинтендант… Это стоит обмыть, не так ли?

– Когда мне сообщили, я выпила бокал грушевого сидра. – Джилл внимательно следила за тем, как бармен осторожно льет «Ангостуру» [3] в ее бокал. – Как продвигается дело Бальфур?

Ребус в упор посмотрел на нее.

– Кто это спрашивает: Джилл Темплер или мой новый начальник?

– Джон…

Удивительно, подумал Ребус, как одно-единственное слово может передать так много. Он не был уверен, что уловил все нюансы, но главное понял.

Джон, не надо об этом…

Джон, я знаю, что когда-то мы были близки, но это было давно и давно закончилось…

Ребус вздохнул. Чтобы получить это место, Джилл Темплер работала не жалея себя. Дело осложнялось тем, что каждое ее решение, каждый поступок рассматривались пристально и пристрастно: слишком многим, – включая тех, кого Джилл считала своими друзьями, – хотелось, чтобы она оступилась, не справилась.

Ребус заплатил за напитки и слил две порции виски в один стакан.

– Кто-то должен спасти Уотсона от него самого, – прокомментировал он свои действия, кивнув в сторону Фермера, который как раз добрался до книг Нового Завета.

– А ты и рад принести себя в жертву, – заметила Джилл.

Фермер Уотсон закончил перечислять книги Священного Писания, и зрители разразились восторженными воплями и аплодисментами. Кто-то крикнул, что поставлен новый рекорд, но Ребус-то знал, что нет. Общий восторг был просто эквивалентом памятного подарка типа золотых наручных часов. Виски оставляло во рту легкий привкус морских водорослей и торфа и острое ощущение, что теперь каждый раз, пригубливая «Ардбег», он будет вспоминать о маленьком мальчике, который входит в двери полицейского участка и говорит…

Внезапно Ребус заметил Шивон Кларк, которая протискивалась к бару сквозь толпу коллег.

– Поздравляю, – сказала она.

Джилл и Шивон обменялись рукопожатиями.

– Спасибо, Шивон, – ответила Джилл. – Быть может, когда-нибудь и мне представится случай поздравить тебя с повышением.

– Почему бы нет? – согласилась Шивон. – Плох тот констебль, который не мечтает стать старшим суперинтендантом. – И она энергичным движением подняла над головой сжатый кулачок, показывая, как решительно она намерена пробиваться наверх.

– Хочешь выпить, Шивон? – спросил Ребус.

Джилл и Шивон переглянулись.

– Это, наверное, единственное, на что еще годятся наши мужички, – заметила Шивон и подмигнула. Когда Ребус уходил, обе женщины еще смеялись.

В девять часов начались песни под караоке. Ребус вышел в туалет и почувствовал, как холодит спину влажная от пота рубашка. Галстук он давно снял и сунул в карман пиджака, а пиджак повесил на стул возле бара. Состав гостей понемногу обновлялся. Кто-то уходил, чтобы немного проветриться перед дежурством, кого-то вызвали по пейджеру или по мобильнику, кто-то, наоборот, только что приехал, отработав смену и переодевшись. Девушка-сержант из диспетчерской в Сент-Леонарде появилась в короткой юбке, и Ребус впервые увидел ее ноги. Приехала также шумная четверка старых друзей Уотсона, работавших с ним еще в Западном Лотиане. Они привезли пачку фотографий двадцатипятилетней давности. Среди нормальных снимков оказалось несколько смонтированных: голова молодого Фермера Уотсона была приделана к накачанным телам культуристов, застывших в позах, которые так и хотелось назвать провокационными.

Вымыв руки, Ребус ополоснул холодной водой лицо и шею. По закону подлости в туалете оказалась только электросушилка, поэтому вытираться пришлось собственным носовым платком. Именно в этот момент в туалет вошел Бобби Хоган.

– Я вижу, ты тоже сачкуешь, – сказал он, направляясь к писсуарам.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы я пел, Бобби?

– Думаю, мы с тобой могли бы исполнить дуэтом «Моя бадейка прохудилась».

– Тем более что мы, наверное, единственные, кто еще помнит слова.