Чтение онлайн

Поравнявшись с харчевней, Шуша на минуту замешкался, но затем решительно двинулся вперед. Видно, его осенила какая-то мысль. Сейид молил бога: «Пошли, аллах, пошли головизны и бараньего супу! Отдали от меня брынзу с арбузом!»

И тут из пирамиды жира раздался приторно-сладкий голос:

— Заходи, заходи! Не робей! Добро пожаловать, Шуша!

Сейид терялся в догадках: что заставило отца изменить свои намерения? Его молитвы к аллаху или приглашение Замзам? Ни то и ни другое. Просто Шуша вспомнил, что Замзам тянет с уплатой долга за воду и решил получить этот долг натурой — всякими мясными блюдами. И злодейке не даст нажиться на его труде, и сыну доставит удовольствие.

Замзам продолжала зазывать обоих. Сейиду захотелось ей досадить. Он ответил на приветствия хозяйки низким голосом: «Привет старейшине старейшин, красавице квартала!» Та немедленно схватила из лежавшей рядом с ней кучи камень и с силой метнула его в сторону обидчика. Камень просвистел над головой мальчишки, но попал в собаку, которая собиралась приблизиться к харчевне. Сейид поблагодарил бога за такой исход дела. Не ему, оказывается, предназначался камень. А он было подумал, что Замзам обиделась на него за то, что назвал ее старейшиной. Разумеется, он имел в виду не возраст хозяйки, а ее положение.

Жалобно скуля и прихрамывая, собака побежала прочь, предупреждая других собак и кошек об опасности, если и они вознамерятся явиться в запретную зону. Камни для Замзам были привычным оружием. Им она воевала с настырными четвероногими да с теми мальчишками, которые пытались доставить себе удовольствие, выкидывая разные номера. Совершив правосудие над бедной нарушительницей ее спокойствия и благополучия, толстуха оставила камни в покое и взяла большую дубину, предназначавшуюся для тех посетителей, которые не очень охотно расставались с деньгами или вовсе оказывались без них. Время от времени Замзам постукивала дубиной по краю скамейки, на которой сидела, давая тем самым понять, что с ней шутки плохи.

Шуша с сыном едва протиснулись в дверь, минуя горы жира и костей, и поздоровались с Гаддом, исполнявшим обязанности приказчика в харчевне. Кривоногий, с тяжелой нижней челюстью, он был не менее злой и жестокий, чем хозяйка-учительница. Это был единственный человек, который терпеливо выносил тяжесть совместной с ней работы. Двенадцатилетним мальчишкой пришел он сюда и вот уже целых пятнадцать лет гнет здесь спину. Никто, кроме него, не задерживался. С хозяйкой его связывали тесные и крепкие узы взаимной ненависти. Они жить не могли друг без друга.

В каждой голове, которую Гадд разделывал тяжелым тесаком, он видел голову хозяйки, в каждом коровьем языке — ее язык. Он испытывал истинное наслаждение, дробя кости и разрезая мясо. Он всегда молил аллаха о том, чтобы тот положил однажды на плаху не коровью или баранью голову, а хозяйкину. С каким удовольствием он размозжил бы ее тяжелым тесаком!

В свою очередь Замзам в каждой собаке или кошке, в которых она запускала камнями, в каждом клиенте, которого она награждала ударами дубинки, видела Гадда — этого ненавистного ей скелета с гнусной рожей. И все-таки их связывала не только нужда друг в друге, но и неистребимая ненависть к людям. Каждый из них подозревал другого в таких настроениях, а потому всегда был настороже. Как люди искусства испытывают постоянное стремление к любви, нуждаются в ее оживлении, так Замзам и Гадд испытывают постоянную злость и ненависть, непрерывно распаляют свой гнев.

Гадд стоял у большого казана, из которого валил пар, и держал в руке тяжелый тесак. Всей своей внешностью — тяжелый подбородок, густые насупленные брови, крючковатый нос, длинные, тощие руки — он сильно смахивал на дьявола из преисподней. Гадд довольно проворно исполнял заказы клиентов, крошил снедь и приправы, накладывал в миски, передавал их мальчишке, стоящему рядом в ожидании. Тот был точной копией описанного нами человека — сыном Гадда по имени Ханафи. Он помогал обслуживать посетителей харчевни.

Народу в харчевне было немного. Рассевшись по углам, все молча ели. Шуша и Сейид сразу обратили внимание на незнакомого им человека, нарушавшего тишину. Был он средних лет, одет в галлябею из дешевой полосатой ткани и пиджак с засаленным воротником и бахромой на рукавах. Из многочисленных прорех торчала грязная подкладка, на ногах — стоптанные драные ботинки неопределенного цвета. Вместо подметок к ним были привязаны куски автомобильной шины. Из-под обтрепанных брюк виднелись длинные шерстяные носки цвета хаки. Один носок спустился на ботинок, обнажая тощую ногу. Лицо морщинистое, но добродушное. Верхнюю губу закрывали седые усы. Шея и подбородок заросли щетиной. Обветшалый внешний вид незнакомца освежала лихо заломленная на ухо феска с потрепанными краями. Феска доказывала, что ее хозяин еще не растерял достоинства и некоторого шика. Он ничуть не смущался своего жалкого вида, а наоборот — сидел развалившись, зажав в углу рта потухший чинарик сигары.

Таким предстал перед Шушей и Сейидом Шеххата эфенди. Он лениво косился по сторонам. И вдруг взгляд его остановился на живой пирамиде, сидевшей на скамейке. Как только Шеххата увидел толстое потное морщинистое лицо Замзам, он начал бойко ей подмигивать. Это, очевидно, должно было означать, что он мечет любовные стрелы в сторону груды жира. Любовная атака все нарастала. Атакующий причмокивал губами, восхищенно тряс головой, тихонько напевал: «Горе тому, кто любит безответно».

Очень скоро стало ясно, что атака была успешной. Да будь стреляющий и слепым, он бы не промахнулся — уж очень объемна была цель и чрезмерно чувствительна к подобным атакам.

Пирамида зашевелилась, издала подобие нежного смеха, закивала вершиной, украшенной красным сигналом опасности, и тихонько замурлыкала: «О свет очей моих ясный». Услышав тихую мелодию, Шеххата эфенди принял ее как ответ на любовные заигрывания, как признак капитуляции перед его неотразимыми чарами. Чтобы закрепить успех, он усиленно закивал головой и пустил новый снаряд: «Истосковался по тебе я, душа моя…»

Обмен любовными признаниями в форме песенных мотивов продолжался до тех пор, пока Ханафи не поставил на стол перед Шеххатой миску с головизной, тарелку салата и лепешку. Шеххата эфенди тут же забыл о любовной интриге. Он с жадностью набросился на еду, которой не держал во рту целую неделю.

Ханафи собрался уходить, но его остановил голос, привыкший приказывать:

— Эй, как там тебя?

— Твой слуга Ханафи.

— Послушай-ка, Ханафи, принеси мне еще жареной печенки, по порции мозгов и языка… Но чтоб все было хорошо прожарено и проварено, на твою ответственность. Не помешает и немного супу.

Мальчик аж остолбенел от такого заказа, ибо его стоимость никак не соответствовала нищенскому виду клиента. Шеххата немедленно уловил причину замешательства парнишки и поспешил его успокоить: