Чтение онлайн

По-моему, всем понятно, что, женившись по очереди на двух раввинских дочках, «Зейде» получал места сразу в двух синагогах. Казалось бы, чего лучше? Но сразу две синагоги для одного раввина — это, пожалуй, чересчур много добра в одной клети. Когда именитый автор «Башни Давида» в конце концов умер, причем не в таком уж преклонном возрасте, и «Зейде» примчался из Воложина в Минск, чтобы с подобающей скорбью вступить в права наследования, ему преградило дорогу препятствие по имени реб Янкеле.

Реб Янкеле до того много лет был помощником реб Исроэла-Довида. Вам следует уразуметь, каковы в нашем старом галуте были служебные обязанности раввина, считавшегося талмудическим светилом. Прославленный автор «Башни Давида» за год два-три раза вел общественную молитву и с важным видом выносил суждения по особо сложным правоведческим вопросам, а в остальное время он лишь придавал блеск общине самим своим присутствием, внушавшим священный трепет, тогда как всю повседневную работу выполнял его помощник: он учил мужчин Талмуду, давал домохозяйкам указания насчет кошерности или некошерности той или иной курицы и так далее. А светило-раввин тем временем предавался ученым занятиям, молился, размышлял и писал. Таким образом, реб Янкеле завоевал уважение многих членов общины, которые и слышать не хотели о том, чтобы вакантное место усопшего реб Исроэла-Довида занял какой-то чужак, а не реб Янкеле, которого они так хорошо знали. Фракция сторонников реб Янкеле доказывала, что, коль скоро «Зейде» сейчас женат на дочери кайдановского раввина, то его-то место он и должен унаследовать, не так ли?

Это звучало вполне логично, и казалось, что бедняге «Зейде» уже ничто не светит, но у него в запасе был козырной туз — а именно моя мама. Дело в том, что мама была любимицей всех, кто молился в Романовской синагоге; как она сама объясняет, ее любили за острый ум и красоту. И вот фракция сторонников мамы вышла в бой против фракции сторонников реб Янкеле. И когда рассеялся пороховой дым, в Романовской синагоге оказалось сразу два раввина: каждому из них отвели свое почетное место у восточной стены. Два раввина в одной синагоге? Невероятно, но факт. И такое положение длилось много лет.

А затем скончался кайдановский раввин — отец второй жены «Зейде». Наверно, «Зейде» охотно занял бы монопольное место в Кайданове, но и здесь на пути у него возникло препятствие. В делах, касающихся добывания средств пропитания, у русских евреев мало что делалось без сучка без задоринки: уж слишком это были, в большинстве своем, бедные, голодные и отчаявшиеся люди. В Кайданове жил другой зять скончавшегося раввина, и он, само собой, тоже хотел занять освободившееся место. Конечно, у «Зейде» было право старшинства. Однако он жил в другом городе, и у него уже была своя община — или, по крайней мере, половина общины — в Минске. Этот аргумент и выдвинула кайдановская фракция противников «Зейде». «Зейде» претендовал сразу на два раввинских места — и в результате оказался где-то посередке между ними.

После долгой свары жители Кайданова сочли за благо кончить дело миром и предложить «Зейде» отступные — двести рублей, что по тем временам были порядочные деньги, — за то, чтобы «Зейде» остался в Минске и позабыл про Кайданов. Судьбе было угодно, чтобы эти отступные были ему предложены как раз в самый разгар кризиса из-за плойки. К тому времени жена «Зейде» уже предъявила мужу ультиматум, касающийся этой полоумной падчерицы, пытавшейся ее убить. Вопрос был поставлен ребром, и ультиматум звучал, как он звучит на многих языках по самым разным поводам: «Или она, или я!»

Но просто так, за здорово живешь, послать Сару-Гиту в белый свет как в копеечку было невозможно. Мама была столпом фракции сторонников «Зейде» в минской синагоге, и она, подобно Самсону, могла обрушить ему на голову своды храма, хотя бы только для того, чтобы похоронить среди развалин и свою мачеху. Однако мама сказала, что, ладно уж, пусть так, она готова уехать — но только при условии, что она сможет отправиться в Америку. И тогда «Зейде» взял у кайдановцев отступные, купил маме билет на пароход и смирился с тем, что до гробовой доски ему предстояло руководить лишь половиной общины. Ибо реб Янкеле был молод и здоров как бык.

Как рассказывала мама, в то утро, когда она уезжала из Минска, всеми овладело сентиментальное и грустное настроение. Многие пришли посмотреть на такую сенсацию, как прощание с шестнадцатилетней девочкой, которая одна как перст уезжает в Америку. Ну, а уж если мама собирает зрителей, то не в ее обычае ударить в грязь лицом. Когда после прощальных объятий она вышла из дома на улицу, то, по ее словам, обернулась к «Зейде» и воскликнула, обливаясь слезами:

— В последний раз я переступаю порог отцовского дома!

Затем, под всхлипывания присутствующих, растроганных этим драматическим выходом, мама влезла в телегу, которая должна была доставить ее на Брест-Литовский вокзал. Так мама двинулась в путь в «а голдене медине».

Однако отнюдь не в последний раз переступила она в тот день порог отцовского дома. Никому не удастся избавиться от мамы за какие-то двести рублей. Кайданову и «Зейде» предстояло увидеть ее в Минске еще раз.

Теперь — несколько слов о моем отце и о том, как случилось, что он уехал из Минска.

Сейчас принято говорить о мобильности населения в нашем обществе. В еврейском Минске такого и в помине не было. Мои родители росли в нескольких кварталах друг от друга, но ни разу друг с другом не встретились. Да и как они могли встретиться? Она была внучкой раввина большой Романовской синагоги; он был сыном скромного служки — шамеса — в маленькой Солдатской синагоге на Николаевском холме. Так нет, они должны были покинуть родные места, переплыть Атлантический океан и встретиться в Новом Свете, чтобы там породить нашего героя — Дэвида Гудкинда.

А сейчас я должен на короткое время прервать свое повествование и рассказать кое-что о другом человеке — о младшем брате моего отца, дяде Хаймане. Я не буду пересказывать своими словами историю о том, как дядя Хайман катался на ледяной глыбе, — историю, которая стала зародышем папиных детских мечтаний об Америке. Дядя Хайман рассказывал эту историю куда лучше, чем смог бы рассказать я. И вообще дяде Хайману следовало бы стать писателем, а не бизнесменом. В России таланты многих евреев были задавлены нищетой и царскими законами, которые отгораживали евреев от университетов, от престижных профессий, от больших городов и даже в провинции — от изрядных слоев населения страны. Может быть, именно поэтому мы, отпрыски русских евреев, оказавшихся в свободном обществе нашей «а голдене медине», часто лезем из кожи вон, чтобы достигнуть как можно большего. Но это — преходящая черта нашего поколения. Наши дети — американцы до мозга костей — проявляют здоровую и обнадеживающую склонность отдышаться и не лезть в беличье колесо.