Чтение онлайн

Осенью и зимой, когда Исаак и Яков были свободны от полевых работ, они; по примеру Бера, ходили по деревням — подрабатывали. Где на просторах России не нужны ведра и кастрюли, где не дырявятся крыши, где, наконец, не бывает свадеб да гулянок? Во все окрестные деревни поспевали отец с сыном, то с молотком да ножницами, то со скрипкой. Стучат, бывало, молотками по жести да перекликаются песнями, как птицы лесные. А иногда Исаак брал в руки скрипку, аккомпанировал, а Яков пел. Голос его то поднимался высоко-высоко, то гремел, как майский гром. Песни лились из его сердца, словно вода из родника.

Куда бы ни приходили жестянщики, в деревне сразу становилось весело, как на свадьбе. Начинались песни, пляски, вихрь хороводов…

Девушки души не чаяли в черноглазом красавце Яшке, а он, казалось, не замечал этого. Постукивал себе молотком по жести да распевал песни.

Но вот однажды приметил Яков в толпе белокурую девушку с толстой косой до пояса, в вышитой украинской кофточке. Взглянула девушка исподтишка на молодого певца, встретилась с ним глазами — и застенчивая улыбка осветила ее румяное, чуть позолоченное солнцем лицо. У Яшки так и екнуло сердце. Больше уж он с этой девушки глаз не спускал, боялся потерять ее из виду, и все пел и пел. Никогда еще его голос не звучал так вдохновенно, как в этот вечер.

Стемнело. Разбежались по домам голосистые девчата, распрощались с Яковом парни. И не заметил музыкант, когда исчезла эта девушка. Долго искал он ее в темноте, да так и не нашел. Решил: «Завтра все село обойду, а разыщу во что бы то ни стало!»

Но наутро отец увел Яшку в другое село. Оттуда пошли в третье, четвертое… Много новых людей повидали, много хороших девушек встретилось им в пути, но забыть ту девушку Яшка никак не мог. И когда, через некоторое время, они снова вернулись в то же село, Яков с трудом дождался вечера. Еще не вышли на вечернюю гулянку парни и девушки, а он уже прохаживался по улице. И наконец увидел ее в толпе молодежи. Играла гармонь, было шумно и весело.

На этот раз Яков уже ни на минуту не спускал глаз с девушки. Когда окончилось гулянье, он пошел ее провожать.

С тех пор, как только удавалось вырваться из дому, Яков пешком отправлялся в это село, не пугали его ни метель, ни непогода — ничто не казалось трудным, лишь бы поглядеть на нее, словом перемолвиться. И с каждой повой встречей становились они всё ближе, роднее друг другу.

Но когда Яков заявил родным, что собирается жениться, разразился скандал. Отец пришел в бешенство, а мать расплакалась:

— Да ты что же, не мог найти себе ровню? Кто она такая? Что ты о ней знаешь?.. Никогда еще такого у нас в роду не было — чтобы не на нашей жениться… А что люди скажут?.. Пожалей старую больную мать, дитятко мое, не делай этого!

Не помогли ни угрозы отца, ни слезы матери. Однажды он привел в родительский дом молодую жену.

Мотря, как говорится, сразу пришлась ко двору. К отцу и матери Якова она с первого дня относилась почтительно, ухаживала за ними, заботилась, как о своих родителях. И старики, к собственному удивлению, очень скоро привязались к Мотре, полюбили ее. А когда сноха вдобавок понемногу начала говорить по-еврейски и даже научилась петь вместе с мужем и тестем еврейские народные песни, тут уж родители чуть не молиться на нее стали. Мать так и говорила, что о лучшей снохе она и не мечтала.

Дружно, весело жила семья. Большой радостью молодых было рождение дочки — Зои.

А через несколько месяцев началась война. В один из первых дней, захватив с собой неизменную свою спутницу — скрипку, ушел на фронт Яков. Только одно письмо успела получить от него Мотря. А потом в эти края пришли фашисты. Мотря эвакуировалась за Волгу. Как только освободили родное село, она вернулась туда, но никого из близких уже не застала. Отца ее, колхозного кузнеца, такого же балагура и музыканта, как покойный тесть, повесили немцы. Мать умерла.

Мотря устроила ребенка в детский сад, а сама пошла работать в колхоз. Черной тучей налетело новое горе: пришло извещение о том, что муж ее, Яков Гурко, пал смертью храбрых на поле боя.

А через несколько дней пришла на ее имя посылка. Скорбной песней звучали строки вложенного в нее письма:

«Погиб в бою любимец части, наш запевала Яков Гурко. Мы похоронили его на опушке леса, под могучим дубом, склонили над его гробом наши боевые знамена. Пусть птицы поют над его могилой так же душевно, как пел он на наших коротких солдатских привалах. Пусть играет для него ветер в ветвях деревьев, как играл он для нас на неразлучной своей скрипке.

Перед последним боем Яков говорил товарищам: «Если погибну, перешлите скрипку моей дочери. Пусть она, когда подрастет, научится играть на ней, пусть вспоминает меня вместе с матерью».

Выполняем просьбу нашего боевого друга и посылаем вам его скрипку».

Мотря выполнила завещание мужа. Зоя была еще совсем маленькой, когда мать впервые дала ей скрипку. Маленькие детские пальчики неуверенно блуждали по струнам, не могли удержать смычок. Постепенно ручонки становились смелее, увереннее. Она унаследовала талант отца и скоро научилась играть на скрипке. Учил ее директор школы, Никита Иванович.

Шло время. Зоя закончила школу и начала работать в бригаде семеноводов.

Еще прошлой весной командир части прислал письмо Прасковье Лукьяновне, в котором благодарил ее за хорошее воспитание сына. Она ответила командиру и просила отпустить Павла хоть на недельку в отпуск.

Уже зацвели вишни. Прасковья Лукьяновна ходила по саду, не думала, не гадала… открылась калитка, и на тебе — Павел! На одной руке шинель, в другой чемодан.

Не успела накрыть стол, как в дом вошла Зоя. Павел только умылся и надевал гимнастерку с двумя узкими желтыми нашивками на погонах. Зоя удивленно взглянула на него.

— Никто и не знает, что у вас, Прасковья Лукьяновна, гость… С приездом!

Павел продолжал держать поднятую руку с расческой. Неужели это Зоя, черноглазая дочка Мотри?

Зоя, в сиренево-голубоватом костюме, в туфлях на высоких каблуках, с шелковой косынкой на плечах, выглядела совсем не такой, какой он ее знал прежде. Словно нездешней, случайно попавшей в это село, в этот дом.