Вивараульчеги
Шрифт:
Желающим сохранить душевное здоровье в неприкосновенности под кат лучше не лезть, а взамест подумать, как бы мне переслать, по возможности оперативно и без эксцессов, ящик халвы нашей чудесной кубинской подруге Нюрке Эрнандес :)
1.
Всю сознательную жизнь Раульчег мечтал сбагрить куда-нибудь старшего брата. С пятого класса ходил за ним по пятам и подзуживал:
– Фидельчег, а Фидельчег, а давай Монкаду штурманем!
– Некогда мне.
– пыхтел Фидельчег.
– Я к баскетбольному матчу на кубок школы готовлюсь!
– Да нуегонаф, твой баскетбол. – агитировал Раульчег, с отвращением выуживая из-под кровати очередной фидельский носок, завалявшийся там с прошлогоднего районного первенства. – Мячиком в корзину любой дурак попадет, а вот в тюрягу по политическим мотивам…
В конечном итоге Фидельчег сдался. Он бросил спорт и засел готовить революцию.
Свободное время Фидельчег посвящал еде. Горы грязной посуды громоздились в бунгало на ферме Сибоней, навевая Раульчегу нехорошие ассоциации со Сьерра-Маэстрой.
– А в тюрьме сейчас ужин! Макароны!
– хныкал Раульчег, отдирая от сковородки остатки фирменной фидельской яичницы на двадцать восемь желтков с помидорами. – Так я не понял, мы Монкаду штурмуем или нет?
Последние слова он произносил особенно громко, с расчетом на батистовских шпионов, которые болтались под окнами, прикидываясь сельскохозяйственным инвентарем.
– Отвали. – сердился Фидельчег, вдохновенно двигая по столу вареные картофелины. Мелкие символизировали революционеров, а крупные – гарнизон Монкады. С учетом того, что убитых врагов Фидельчег немедленно съедал, штурм обещал быть затяжным и кровавым.
Двадцать пятого июля картошка кончилась, а Раульчег объявил сидячую забастовку и продолжал ее до тех пор, пока Фидельчег не согласился штурмовать Монкаду прямо завтра.
Назавтра штурм с треском провалился, и Раульчега наконец-то посадили в тюрьму.
В тюрьме Раульчег с наслаждением хлопнулся на койку и приготовился провести в таком положении лучшие пятнадцать лет жизни.
– Фидельчега не поймали?
– спрашивал он у надзирателей перед отбоем, и, услышав отрицательный ответ, погружался в крепкий здоровый сон.
Поначалу все шло хорошо. До обеда арестанты загорали на тюремном дворе, а по вечерам азартно забивали козла.
Через месяц в тюрягу привезли Фидельчега, и счастье кончилось.
Первым делом Фидельчег застолбил себе место у тумбочки с продуктами и обратился к сокамерникам с речью.
– Компаньерос! – сказал Фидельчег. – Я немало побился головой об Канта и пришел к выводу, что дуться в двадцать одно на компот недостойно революционера. С завтрашнего дня начинаем новую жизнь. До обеда будем изучать диалектический материализм, а по вечерам – политэкономию.
„Да ёшкин пень, откуда ж ты взялся”, - подумали монкадисты, а вслух сказали: „Вива ля революсьон!”
Слово у Фидельчега никогда не расходилось с делом. Занятия стартовали прямо с утра, а уже к обеду тюремное начальство обнаружило в почтовом ящике ворох анонимок с требованием перевести заключенного Ф.Кастро в одиночную камеру.
Случай избавиться от Фидельчега подвернулся неделю спустя, когда в тюрягу приехал Батиста. При виде мучеников Монкады, постигающих разницу между ранним и поздним младогегельянством, диктатор так расстроился, что лишил начальника тюрьмы квартальной премии за жестокое обращение с арестантами.
Начальник был мужик злопамятный и тут же перевел Фидельчега в одиночку,
а монкадисты на радостях забацали чемпионат по подкидному дураку с заключенными по делу Кантри-клуба.
Три месяца спустя посвежевший Фидельчег вернулся в родные пенаты. В одиночке он прочел половину Гаванской публичной библиотеки, и теперь его буквально распирало от идей.
– Придумал! – сказал Фидельчег с порога. – По субботам у нас будут субботники, а по воскресеньям я буду читать вам вслух Краткую историю ВКП(б).
Предложение было встречено гнетущим молчанием. Вечером Фидельчегу намазали гуталином зубную щетку, сунули под простыню дохлую жабу и стали ждать результата.
Надежды не оправдались. Фидельчег почистил зубы щеткой Раульчега, а жабу пообещал препарировать на завтрашнем занятии по диалектическому материализму с целью обнаружить у несчастного земноводного коленный рефлекс.
Потянулись безрадостные дни, заполненные истматом, диаматом и просто матом, преимущественно трехэтажным. Периодически монкадисты в полном составе запирались в карцере и отказывались выходить оттуда до тех пор, пока Фидельчега не переведут в другую тюрьму.
Начальник тюрьмы клялся и божился, что полностью солидарен с подопечными, но в данный момент сплавить команданте на материк технически невозможно.
Когда ситуация накалялась до предела, Фидельчега возвращали в одиночку, отбирали всю марксистско-ленинскую литературу и отключали электричество.
Оказавшись в заточении, Фидельчег принимался за письма. Он писал родным, знакомым, жене, любовнице, диктатору Батисте и подпольному руководству Движения 26 июля в Сантьяго. Иногда письма путались, отчего адресаты – особенно Батиста – чувствовали себя очень неловко.
Невдолбезная харизма Фидельчега оказывала на тюремный контингент колоссальный воспитательный эффект. Перспектива очутиться с ним в одной камере была настолько пугающей, что всего за полгода заштатная каталажка на острове Пинос получила статус образцово-показательной тюрьмы. Начальнику даже выписали надбавку за вредность, но при мысли о том, что в таком режиме придется работать ближайшие пятнадцать лет, он все чаще нехорошо поглядывал на табельное оружие.
Спасение пришло откуда не ждали. Задолбанное Фидельчегом до состояния анабиоза, подпольное руководство Движения 26 июля в Сантьяго потребовало от Батисты выслать команданте в Мексику.