Чтение онлайн

Они о чем-то деловито переговаривались. И вот мы уже снаружи, под тихим мартовским дождем, фонари маленькими радугами отражаются в мокром асфальте. Сильно и неприятно пахнут голые мокрые кусты, растущие вдоль дорожки. Небо — огромный пласт влажной черной ваты, возможно ли чтобы оттуда явилась угроза нашему миропрядку? По крайней мере, не сию минуту!

Медсестры встретили шефа у входа. Было видно — волнуются. Модест сразу погнал всех к палате нового пациента. Стали пялиться сквозь прозрачную дверь.

— Спит! — доложила сестра, дававшая таблетки.

— Надо войти проверить! — сказал генерал.

— Не дай бог проснется, — отмахнулся доктор.

Я вспомнил Ипполита Игнатьевича, он лежал в такой же палате. Очень похоже лежал.

Мы всей гурьбой прошли на пост.

— Почему камеры не включены? — строго спросил Пятиплахов.

— У нас нет камер, — вздохнул доктор, — у нас все-таки не режимный объект. Тут всего два коридора к тому же.

— Сэкономили, — неодобрительно пробурчал генерал. — Ладно, показывайте дальше. А вы (медсестрам) все же пробегитесь по коридорам.

Модест Михайлович хотел было что-то возразить, но ему трудно было собраться с мыслями, а Пятиплахов продолжал:

— Нам все равно отсюда уходить не желательно. Рано ли поздно ваша дочь придет сюда вызволять своего… даже не знаю, как сказать, чтобы не задеть.

Пресловутые капсулы произвели на меня огромное впечатление одним своим внешним видом. В них чувствовалась огромная разумная мощь, внешнее их оформление впечатляло как вид очень дорогой машины, «бугатти» или «мазератти». Когда смотришь на нее, — понимаешь, что вся эта роскошь не просто так, а с большим значением и смыслом.

Они стояли острыми никелированными носами друг к другу, словно встретившись на великосветском рауте, и оставались явно довольны встречей.

Генерал обошел их кругом, он был возбужден, похоже даже разрываем некими предвкушениями, потирал руки и оскаливался.

Доктор посматривал на часы, хотя, что они могли ему сказать, кроме того, что вокруг ночь.

— А знаете что? — спросил он вдруг.

— Что? — Поинтересовались все мы, даже медсестры, как раз вернувшиеся из рейда по коридорам. Генерал мигнул им — пока свободны. Девушки поглядели на доктора, но он никак не отреагировал на то, что командование в данной ситуации переходит к другому человеку. Они удалились.

— Так вот, — начал Пятиплахов, шумно вдыхая и выдыхая воздух. Модест смотрел на него почти затравлено. — Да не волнуйтесь вы, господин Гиппократ. Насколько я понимаю в литературе, дочь ваша не только член этой организованной, так сказать, организации, но и подруга лидера.

Эта последняя правда добила доктора, он приложил лоб к холодному никелевому боку одной из капсул.

— Вот! — перехватил его движение генерал. — Пока то да се, мы испытаем в действии ваши чудо-приборы.

Не давая никому опомниться, Пятиплахов втолковал доктору, что надо сейчас включить одну из машин, и провести сеанс с живым человеком. В «космонавты» он предложил меня.

Я сумел только выпучить глаза, так же, впрочем, как и доктор. Мы смотрели друг на друга, и были очень похожи с ним на две капсулы. А Пятиплахов бодро вываливал свои аргументы. Они были разные, и веские, и глупые, и те, которые еще надо обдумать.

— Я все равно пока не могу лезть внутрь, вы доктор нуждаетесь в моей поддержке, а Евгений Иванович — посмотрите, в каком он состоянии, он на грани нервного срыва. Он за гранью нервного срыва!

В первый момент мне хотелось что-то возразить. Но уже во второй, я должен был согласиться, что нуждаюсь в какой-то поддержке своей расшатанной психической конструкции. Пусть даже и в «промывании мозгов». Какая великолепная идея: вычистить всю ненужную грязь из башки, И тогда, наверно, уймется эта нудная, ноющая тревога, от которой нет никакого спасения вот уже сколько дней. Пострадает личность? Да пусть, черт с ней страдает! Что уж такого в моей личности ценного? К тому же не я первый, сколько там перебывало народу, я вспомнил список Пятиплахова. Это ведь даже не операция, это с гарантией возврата.

Я согласился раньше Модеста Михайловича. Доктору от генерала было не отбиться. Он умел убеждать, тем более что доктор изводил себя мыслью о дочери, а генерал умело поворачивал в его сердце рукоять этой тревоги, когда было необходимо. Как-то он сумел связать накрепко вместе идею моего засовывания в капсулу с фактом влюбленности дочери доктора в спящего неподалеку экстремиста.

— Раздевайтесь, — в конце концов, было сказано мне.

Тут я вдруг задергался. Не будут ли со мной делать чего-нибудь… Когда стал упираться я, тут уж включился доктор, как будто ему стало обидно за то, что кто-то смеет отвергать его помощь и в ней сомневаться.

Пришлось всего лишь скинуть пиджак, рубашку и ботинки, подогнуть брюки. Сестры работали в четыре руки, меня вмиг облепили датчиками как при кардиограмме, да еще и кучей неизвестных приспособлений. Внутри капсулы было достаточно просторно, мое ложе видимо электрически подогревалось, руки и ноги располагались вольно, нигде ничего не жало, не давило. Сестра, безболезненно запустившая мне в вену катетер, мило, подбадривающе улыбнулась, и прошептала — не волнуйтесь, это почти приятно! Я тоже ей попытался улыбнуться в ответ. Судя по ее лицу, на моем выразилось, что-то несообразное. Это потому что в самый момент улыбки на меня накатила мысль: а зачем ты все это затеял, Евгений Иванович? Ты во что впутываешься?! Но поздно, поздно что-то менять. Начала набегать на мое лицо тень — это опускалась крышка. Чей-то голос, не врача, не генерала, не женский, сказал — «поехали». Наверно это был голос самой медицинской машины.

– ----------

Модест Михайлович и Пятиплахов стояли рядом и смотрели на табло, встроенное в бок капсулы, утыканное лампочками и маленькими экранами, на которых резвились цифры и дергались стрелки. Капсула издавала негромкое, солидное гудение. В квадратном окошке, ближе к носу капсулы, хорошо просматривалась голова журналиста. Он лежал с закрытыми глазами, и выражение лица у него было безмятежное.

Сестры деликатно держались в некотором отдалении, чтобы не мешать важным мужчинам.

Особенно сильно всматривался в застекленную амбразуру генерал. То прищуриваясь, то втягивая и задерживая воздух, то выпуская его длинной струей. Было понятно, что ему тяжело, но он считает нужным держаться.

Модест Михайлович покачивался с носка на пятку и обратно и дергал щекой. Мыслями он был далеко. Но не все время. Вернувшись в здесь и сейчас, он косился на генерала и прикусывал нижнюю губу.

— Послушайте, — сказал он неожиданно.

— Что? — спросил генерал, не отрываясь от однообразного зрелища.