Чтение онлайн

Второй этаж клуба занимала всегда следственная часть с ее комнатами, камерой, тупиками. Там меня и допрашивали позднее. Время это – лето 1930 года.

Я выиграл шахматный турнир – первое место занял, получил приз – шахматы, которые хранятся у меня до сих пор, уничтожена, сожжена была только наклейка, хотя для меня эти шахматы без наклейки – и приз и не приз. Но разумением жены стерта с шахмат эта улика.

Клуб был так хорош, что лагерная труппа проводила там концерты для вольнонаемных за плату, как полагается. Вольнонаемные были довольны, а лагерное начальство – еще больше.

Я помню концерт, где выступал с конферансом блатарь Михайлов. Это был профессиональный конферансье – не хуже какого-нибудь Гаркави или самого Алексеева. Помню также большой успех «Умирающего лебедя» Сен-Санса, где артистка пыталась напомнить зрителям бессмертные заветы Анны Павловой.

Артистку эту взяли в управлении на Вижаихе, – позже я с ней встретился на Севере в 1931 году, где она работала медицинской сестрой.

Хорошо ли она танцевала «Лебедя» – по канонам хореографии, – я оценить не могу, но у лагерников именно «Лебедь» вызвал тогда бешеные овации.

На «бис» у артистки не было приготовлено ничего, и пришлось в ответ на овации повторить «Лебедя». Boт тут мне, сидевшему в первых рядах, и стали заметны и морщины, и вялая шея, и какая-то усталость во всем этом танце, поставленном когда-то Фокиным для Павловой.

Как будто усталость была больше, чем полагалось умирающему лебедю, если всю эту символику рассматривать только с позиций казенного реализма, с позиций Художественного театра хотя бы.

Для меня этот танец был новинкой – я никогда балета еще не видел, и детство, и юность, и университет – всё было прожито без балета, вопреки балету.

В «Умирающем лебеде», исполненном на сцене лагерного театра 3-го отделения Вишерских лагерей осенью 1930 года, была и еще одна подробность, важная для меня.

Балериной, исполнившей «Умирающего лебедя», была заключенная – любительница из художественной самодеятельности, принятая из проходящего этапа.

Звали эту арестантку-балерину Елена Николаевна Шмидт. Елена Николаевна была родной дочерью Николая Шмидта, московского фабриканта, участника революции 1905 года в Москве, расстрелянного царским правительством, мебельщика Шмидта – самого боевого из большевистских отрядов, сражавшихся на баррикадах.

До 1969 года в газетах путали Шмидтов. Николай Шмидт – мебельщик, молодой парень, отдавший наследство на революцию и расстрелянный в 1905 году. Петр Шмидт – лейтенант, знаменитость в восстании на «Очакове», вызвавший огромную литературу, слегка истеричный эсер, – это разные. И если достаточно было назваться сыном лейтенанта Шмидта, чтобы любой советский деятель помог авантюристу, протянул руку помощи, что вызвало поток литературы, то с дочерью Шмидта дело обстояло иначе. Хотя именно отец Елены Николаевны был героем 1905 года в Москве, сама его дочка испытала все превратности лагерной судьбы и как заключенная, и как женщина-арестантка.

Но я собрался рассказать совсем о другом – только о том, что в Березниках в 1930 году хорошим был только лагерный клуб, лагерный театр и что этот театр, как это ни неудобно, давал в зоне спектакли, концерты свои агитационные – для вольнонаемных.

Обслуживать гигант первой пятилетки пробовали и вольные бригады, но в лагерь их не пускали, да и качество их концертов было ниже, чем лагерь мог показать сам, своими силами.

Был поставлен спектакль «Малиновое варенье» Афиногенова, репетировалась еще какая-то пьеса, когда лагерное начальство поразило неожиданное предложение выездного бюро профсоюзов Москвы.

Березники должна была посетить ни больше ни меньше как опера, московская опера.

Импресарио передового коллектива, сидевшего в кабинете начальства, не смутила возможность провести свои гастроли за колючей проволокой.

Заместитель начальника Балашов при моей консультации – я был членом художественного совета лагерей после того, как выиграл шахматный турнир, – провел переговоры с импресарио.

– Даем «Травиату», «Риголетто», «Русалку», «Фауста» и концерт – пять вечеров.

– А сколько всего человек?

– Восемь всего. Девятый – пианист.

– Вам как удобнее, – спросил я, – все оперы попарно или все подряд – для вольных и все подряд для заключенных? Сколько ваши гастроли стоят?

Импресарио сказал.

– Эту сумму мы вручим вам наличными.

– Но и к вам, товарищ Балашов, – источая любезность сказал импресарио, – есть другая просьба.

– Я слушаю вас.

– Насчет ужина.

– Не беспокойтесь, ужин будет, только без спиртного, конечно…

– Без спиртного и ужин не в ужин. Даже наши дамы, поверьте…

– Я верю, – сказал Балашов. – Но не имеем, войдите в наше положение.

– Охотно вхожу, охотно, – сказал импресарио.

– За счет ужина обговорим насчет подарков.

– Какие подарки?

– Ну, то, что лагерю под силу. Что-нибудь из продуктов. По банке мясной устроим. И картошки насыплем…

– Отлично, отлично, – сказал импресарио. – Но всё же хотелось бы что-нибудь, как бы поточнее выразиться, ну не портсигары там, не бриллианты, не кулоны, но всё же какие-нибудь вещественные воплощения наших невещественных отношений.

– Вещественного ничего не можем.

– Ну, всё же…

– Лагерные ботинки, что ли? Иль бушлаты соловецкого пошива?

– Ботинки было бы очень хорошо, – тихо сказал импресарио.

– Хорошо, восемь пар я вам дам. Но ведь там женских нет.

– А разве в лагере у вас женщин нет?

– Есть. Но они ходят в мужской обуви.

– Тогда и нам мужскую.

– Хорошо, – сказал Балашов.

– Я всё подскажу вам, – зашептал импресарио, – дайте нам по паре белья.

– Да ведь у нас казенное, бязевое. С печатями.